Кк

Если бы кто-нибудь на юридическом факультете в Бостоне узнал мою главную тайну, меня бы просто подняли на смех.

Для всех я был обычным двадцатидвухлетним корейским студентом по обмену. Чхве Субин: вечно растрепанные темные волосы, безразмерные вязаные свитера крупной вязки, затертые до дыр джинсы и целая коллекция поношенных кед, которые я ни за что на свете не променял бы на классические туфли. Моя жизнь здесь состояла из бесконечных конспектов, кофе из картонных стаканчиков, библиотеки и редких посиделок с Джихёком и Хисоном — моими единственными близкими друзьями, которые остались на связи еще с Сеула и знали обо мне почти всё.

Почти. Потому что даже они иногда забывали, что на моем безымянном пальце правой руки нет кольца только потому, что я носил его на тонкой серебряной цепочке под одеждой, ближе к ключицам.

Я был женат.

Уже три года. Выскочил замуж в девятнадцать, едва окончив школу и едва понимая, как устроен этот мир. Моих родителей не стало слишком рано, меня растили двое дядей — Минхёку сейчас было тридцать два, он с партнером держал крупный бизнес и искренне желал мне только добра, безопасности и надежного будущего. И этим «будущим» стал Пак Богом.

Человек, о котором в Корее слагали легенды светской хроники. Наследник огромной медицинской империи, владеющей сетью лучших клиник страны. Талантливый кардиохирург, молодой преподаватель в ведущем медицинском университете, а в свободное от операций время — лицензированный пилот малой авиации, поднимающий легкие самолеты в небо просто для того, чтобы очистить мысли.

Богом был старше меня ровно на десять лет. И он был… невозможным.

Его практически нельзя было застать в чем-то, кроме идеально выглаженных брюк и безупречных рубашек с закатанными до локтей рукавами. Но главное — его улыбка. Она была такой обезоруживающе нежной, а взгляд глубоких темных глаз настолько мягким, что рядом с ним я всегда чувствовал себя неуклюжим подростком. Настоящим самозванцем, который случайно надел чужой, слишком дорогой костюм не по размеру.

Все вокруг твердили, как мне повезло. «Семья Пак приняла сироту как родного», «Богом пылинки с него сдувает». И это было чистой правдой: Богом никогда не повышал голоса. Он заботился, помогал разбираться с законами, когда я только поступил на юрфак в Сеуле, привозил мне теплый суп в полночь, когда я засиживался над учебниками.

Но именно это меня и душило. В том университете я не был студентом Чхве Субином. Я был «мужем доктора Пака». Профессора звонили ему, если я пропускал пары. Знакомые улыбались мне фальшивыми улыбками, надеясь через меня попасть к нему на прием или попросить место в ординатуре.

А еще… мы спали в разных комнатах.

Целый год совместной жизни в его огромном, залитом светом пентхаусе с видом на реку Хан прошел так, словно мы были соседями, заключившими пакт о ненападении. Богом любил меня — я знал это, чувствовал по тому, как бережно он касался моего плеча, как смотрел, когда думал, что я не замечаю. В его глазах плескалось такое огромное, глубокое чувство, от которого у меня перехватывало дыхание.

Но моя собственная уверенность рядом с ним рассыпалась в прах. Я не понимал: люблю ли я его так же сильно или просто благодарен? Достоин ли я этого идеального мужчины? Бунтуя против собственной слабости, я сбегал гулять с друзьями, возвращался под утро с запахом уличной еды и алкоголя, а Богом… Богом просто выходил в коридор, кутаясь в тонкий домашний кардиган, тихо смеялся, глядя на мои виновато опущенные уши, и говорил: «Иди спать, Субин-а. Я приготовлю тебе чай с медом».

Он ни разу не упрекнул меня. И это сводило с ума больше любых скандалов.

Поэтому год назад я сбежал в Штаты. Оформил документы по обмену, поставив его перед фактом. Богом тогда долго молчал. Его пальцы нервно сжимали перьевую ручку, пока он изучал бумаги, требующие согласия супруга. Он не хотел отпускать меня на другой конец планеты. Я видел эту глухую, затаенную боль на дне его зрачков. Но он лишь тяжело вздохнул, мягко улыбнулся и подписал. Потому что понимал: если запереть меня в золотой клетке, я просто сломаюсь.

И вот прошел год.

– Субин, ты вообще живой? – Джихёк помахал ладонью перед моим носом, возвращая меня из воспоминаний в холодную бостонскую кофейню. – Мы тебя уже пять минут спрашиваем. Ты идешь в пятницу в клуб? Хисон нашел отличное место.

– Не иду, – я покачал головой, застегивая дутый пуховик. – У меня дела.

– Опять твои таинственные дела? – Хисон фыркнул, отпивая латте. – Ты иногда ведешь себя так, будто у тебя двойная жизнь.

«Если бы ты знал, насколько двойная», – подумал я с горькой усмешкой. Когда я однажды в шутку обмолвился новым американским знакомым, что женат на корейском хирурге-миллионере, они только посмеялись, решив, что у меня странное чувство юмора. Я не стал переубеждать.

– Мне нужно уехать, – просто ответил я, пряча руки в карманы.

Завтра был его день рождения. Богому исполнялось тридцать три.

Я спланировал всё еще три недели назад. Соврал ему во время нашего последнего короткого звонка по видеосвязи, что у меня начинаются сложнейшие двухдневные дебаты и промежуточные тесты, из-за чего я не смогу выходить на связь целых сорок восемь часов.

– Не переживай за меня, Богом-и, – сказал я тогда, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Просто… учись, работай. Береги себя.

Он тогда грустно улыбнулся в экран, потирая переносицу. На нем была медицинская форма цвета морской волны, из-под которой виднелся краешек белой футболки.

– Хорошо, Субин-а. Удачи на тестах. Я буду ждать твоего звонка, как только освободишься.

Его голос до сих пор звучал в моих ушах, пока я ехал в аэропорт. За эти двенадцать месяцев вдали от него я понял одну простую вещь: свобода, которой я так жаждал, оказалась пустой без его теплого присутствия. Я скучал. Скучал так отчаянно и глупо, что порой просыпался среди ночи в своей бостонской спальне, пытаясь уловить знакомый запах цитрусового парфюма и больничного антисептика, который всегда исходил от Богома.

Я больше не хотел сомневаться. Я просто хотел быть рядом.

---

Четырнадцать часов перелета превратились в сплошной комок нервов. Я почти не спал, гипнотизируя карту полета на мониторе перед собой. За окном иллюминатора сменялись облака, океан, временные пояса. Когда шасси самолета наконец коснулись взлетно-посадочной полосы Инчхона, сердце пропустило удар.

Сеул встретил меня прохладным вечерним воздухом и моросящим дождем. Я поймал такси, назвав знакомый до боли адрес в Каннаме.

Город мелькал огнями за мокрым стеклом. Все эти неоновые вывески, мосты, высотки — всё было родным, но сейчас казалось лишь декорацией. Единственное, что имело значение, — темные окна тридцать седьмого этажа высотки, к которой мы подъехали спустя час.

Я поднялся на лифте, сжимая в руке маленький бумажный пакет. Внутри лежали наручные часы — я копил на них со своей стипендии и подработки в юридической библиотеке, категорически отказываясь тратить деньги с карты, которую Богом оставил мне перед отъездом. Это было глупо, наивно, по-детски, но мне было жизненно необходимо купить подарок на свои собственные заработанные деньги.

Электронный замок тихо пискнул, принимая код. Я задержал дыхание. Мой день рождения. Он не менял пароль.

Дверь бесшумно открылась.

В квартире царила абсолютная, звенящая тишина. Пахло прохладой, ароматическими свечами с нотами сандала и… одиночеством. Здесь ничего не изменилось: светлый паркет, строгие диваны, панорамные окна во всю стену, за которыми раскинулся сияющий ночной Сеул. На вешалке висело только одно строгое пальто.

Его еще не было дома. Конечно. В свой день рождения доктор Пак наверняка был либо на сложной операции, либо читал лекцию студентам допоздна.

Я разулся, оставив свои мокрые кеды у входа, прошел в гостиную и сел на диван, поджав под себя ноги. Усталость от перелета навалилась свинцовой тяжестью. Время тянулось невыносимо медленно: девять вечера, десять, половина одиннадцатого…

Я уже начал клевать носом, свернувшись калачиком на мягких подушках, когда в прихожей раздался короткий шорох открывающейся двери.

Сон мгновенно слетел. Сердце заколотилось где-то в горле.

Я замер, не решаясь даже пошевелиться. Послышался щелчок выключателя, тихий вздох бесконечной усталости и глухой стук — видимо, Богом бросил портфель на консоль.

– Боже, какой тяжелый день… – пробормотал он сам себе, снимая туфли.

Затем послышались его шаги. Он вошел в гостиную, на ходу расстегивая верхние пуговицы темно-синей рубашки и ослабляя шелковый галстук. Его пиджак висел на согнутой руке. На красивом, благородном лице читалось глубокое истощение, темные волосы слегка растрепались, а под глазами залегли тени.

Богом машинально повернул голову к дивану — и замер.

Его рука застыла на узле галстука. Пальто и пиджак с глухим звуком соскользнули с пальцев прямо на пол.

В полумраке комнаты мы смотрели друг на друга целую вечность. Он не двигался, словно боялся, что если моргнет, я растворюсь в воздухе, окажусь всего лишь игрой его уставшего, измученного воображения.

– Привет, – мой голос предательски дрогнул и прозвучал совсем тихо.

Я медленно поднялся с дивана. В своих широких трениках и старом вязаном свитере я выглядел нелепо посреди его безупречной дизайнерской гостиной, но мне впервые в жизни было на это плевать.

– Субин?.. – выдохнул он.

Это имя сорвалось с его губ как молитва.

– Я соврал про тесты, – быстро забормотал я, чувствуя, как щеки заливает горячая краска, а пальцы начинают нервно теребить край рукава. – Никаких дебатов не было. То есть они были, но на прошлой неделе. А сейчас я просто… я взял билеты на самый ранний рейс. Ты же не брал отпуск, да? Ты опять работал в свой день рождения. Я подумал… я подумал, что должен быть здесь.

Богом сделал шаг вперед. Затем еще один.

Его дыхание было неровным. Глаза — эти невероятные, глубокие, бесконечно нежные глаза — блестели от подступивших слез.

– Ты… прилетел? Из Бостона?

– С днем рождения, Богом-и, – я робко протянул ему маленький пакет, который сжимал в руках. – Я не знал, что подарить человеку, у которого есть всё. Но я заработал сам. Это… это от меня.

Богом даже не взглянул на подарок.

Он преодолел разделявшее нас расстояние в два широких шага, протянул руки и рывком притянул меня к себе.

Пакет упал на диван. Я уткнулся носом в изгиб его шеи, моментально захлебываясь знакомым теплом. От него пахло дождем, свежестью, прохладным ветром и тем самым родным ароматом, по которому я сходил с ума целый год. Руки Богома сжались на моей спине с такой силой, словно он пытался вплавить меня в себя, закрыть от всего мира. Его пальцы зарылись в мои растрепанные волосы, бережно прижимая мою голову к своему плечу.

– Субин-а… – прошептал он мне в макушку, и его голос сорвался. – Глупый мой мальчик. Какой же ты глупый…

– Прости меня, – пробормотал я, сжимая тонкую ткань его рубашки на лопатках. Мои пальцы дрожали. – Прости, что сбежал тогда. Прости, что заставил сомневаться. Я просто… я так боялся. Боялся, что я для тебя просто обуза. Младший брат друга, ребенок, которого тебе навязали…

Богом резко отстранился, но лишь для того, чтобы взять мое лицо в свои теплые, сильные ладони. Его большие пальцы бережно огладили мои скулы, стирая слезы, о существовании которых я даже не подозревал.

– Посмотри на меня, – тихо, но твердо потребовал он.

Я поднял глаза, встречаясь с его взглядом. В нем не было ни капли упрека. Только безграничная, всепоглощающая нежность, от которой щемило сердце.

– Навязали? – Богом горько усмехнулся, покачав головой. – Субин, я полюбил тебя задолго до того, как твой дядя вообще заговорил о браке. Когда ты, шестнадцатилетний, сидел у Минхёка в офисе в своих драных кедах, зализывал разбитую коленку и спорил со мной о рок-музыке с таким жаром, будто от этого зависела твоя жизнь. Я ждал три года, пока ты вырастешь, просто чтобы получить право быть рядом.

У меня перехватило дыхание.

– Ты… никогда этого не говорил.

– Потому что ты был слишком напуган, – мягко ответил он, его пальцы коснулись серебряной цепочки на моей шее, нащупав под свитером спрятанное кольцо. На губах Богома появилась слабая, едва заметная улыбка. – Ты смотрел на меня так, будто я судья, готовый вынести тебе приговор за каждый неверный шаг. Я не хотел давить. Я подписал те бумаги на стажировку, потому что любил тебя достаточно сильно, чтобы отпустить. Но этот год… этот год был самым темным в моей жизни.

– Я больше не хочу уезжать, – слова вырвались сами собой, отчаянные и честные. – То есть мне нужно закончить семестр, но потом… я вернусь. Переведусь обратно в Сеул. Я не хочу быть один. Богом-и… я, кажется, тоже тебя люблю. Очень давно. Просто я был слишком глупым и гордым, чтобы в этом признаться.

Богом замер. На секунду мне показалось, что он перестал дышать.

Его взгляд метнулся к моим губам, затем снова к глазам, ища подтверждение. Не найдя там ни капли сомнения, он подался вперед.

Его поцелуй был осторожным, невероятно бережным — словно он прикасался к чему-то хрупкому, сделанному из тончайшего стекла. Но когда я судорожно выдохнул ему в губы и сам потянулся навстречу, обнимая его за шею, мягкость сменилась отчаянной, долго сдерживаемой жаждой. Богом целовал меня глубоко, жарко, прижимая к себе так тесно, что между нами не осталось и миллиметра воздуха.

Все сомнения, страхи, разделявшие нас океаны и тысячи километров растаяли без следа. Остались только стук двух сердец, бьющихся в унисон, шум дождя за стеклом и ощущение дома.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба задыхались. Богом прижался своим лбом к моему, его глаза сияли так ярко, как я никогда раньше не видел.

– Это лучший день рождения в моей жизни, – прошептал он с той самой искренней, обезоруживающей улыбкой, от которой у меня подгибались колени.

– Ты еще подарок не открыл, – хмыкнул я, пряча смущенную улыбку и утыкаясь носом в его щеку.

– Мой главный подарок уже стоит передо мной, – Богом тихо рассмеялся, обнимая меня крепче и увлекая обратно на диван. – И на этот раз я никуда его не отпущу. По крайней мере, без меня.