На скаку через вечность

Ночной Париж кутался в сизый туман, пропитанный запахами жареных каштанов и сырости с Сены. Для обывателей это был город огней, но для четверки «неуловимых» он превратился в лабиринт, полный опасностей и теней. Они больше не были теми мальчишками и девчонкой, что скакали по степям Херсонщины, — теперь на их плечах лежала ответственность за судьбу бесценной реликвии, короны Российской империи.

Яшка поправил гитару за спиной. Инструмент служил ему и верным другом, и отличным прикрытием. В кабаке «Летучая мышь» его знали как веселого бродягу, чей голос заставлял плакать даже самых черствых эмигрантов. Но под пестрой рубахой скрывался верный маузер, а взгляд черных глаз подмечал каждую деталь.

– Ксанка, не высовывайся, – шепнул он, когда они притаились в узком переулке неподалеку от особняка, где, по донесениям, скрывались люди месье Дюка.

– Опять ты за своё, Яшка, – Ксанка поправила кепку, под которой прятала свои светлые волосы. – Я на задании, а не на танцах.

– На танцах я бы тебя и сам не отпустил, – Яшка улыбнулся, но в глазах его не было привычного озорства. – Тут опасно. Эти «господа офицеры» стреляют без предупреждения.

– Я стреляю не хуже, – отрезала она, проверив наган.

Они работали в паре уже не первый месяц. С тех пор как Семен Михайлович Буденный официально нарёк Яшку Цыганковым, а Иван Федорович Смирнов доверил им работу в ЧК, многое изменилось. Детская дружба, скрепленная кровью и порохом, начала перерастать в нечто иное. Яшка ловил себя на том, что в бою его сердце замирает не от свиста пуль над собственной головой, а когда он теряет Ксанку из виду. А Ксанка, всегда колючая и независимая, всё чаще задерживала взгляд на его руках, перебирающих струны у костра.

В ту ночь всё пошло не по плану. Засада была подготовлена мастерски. Едва они пробрались во внутренний двор, как вспыхнули прожекторы.

– Назад! – крикнул Яшка, загораживая Ксанку собой. – Уходи, я прикрою!

– Вместе пришли, вместе уйдем! – крикнула она в ответ, вскидывая оружие.

Завязалась перестрелка. Яшка действовал как в лихорадочном танце: выстрел, кувырок, еще выстрел. Он видел, как Ксанка отбивается от двоих нападавших, как ловко она уходит от ударов. Но врагов было слишком много. Из темноты вынырнула тяжелая фигура, удар прикладом пришелся Ксанке в висок. Она охнула и осела на руки подхватившего её врага.

– Ксанка! – Яшка рванулся вперед, забыв об осторожности.

Пуля оцарапала ему плечо, сбивая с ног. Когда он поднялся, хлопая глазами от боли, ворота особняка уже захлопнулись, а шум мотора уезжающего автомобиля возвестил о том, что его мир только что рухнул.

Через час в конспиративной квартире Данька мерил шагами комнату, сжимая кулаки так, что белели костяшки. Валерка, обычно спокойный и рассудительный, лихорадочно листал карту города.

– Я упустил её, Данька, – глухо произнес Яшка, сидя на полу. – Можешь убить меня, я сам себя ненавижу.

– Некогда каяться, – резко бросил Данька, хотя в его глазах читалась не меньшая боль. – Они не убьют её сразу. Им нужны сведения о наших связях в порту. У нас есть время до рассвета.

– Мы их из-под земли достанем, – Валерка поправил очки. – Я вычислил, куда они могли её отвезти. Старые склады у заброшенного причала. Там никого нет, кроме крыс и этих недобитков.

Они ворвались туда на рассвете, когда туман был особенно густым. Яшка шел первым, словно разъяренный барс. В нем больше не было веселого цыгана — остался лишь чекист Цыганков, у которого отняли самое дорогое.

Дверь слетела с петель. Данька и Валерка взяли на себя охрану внизу, а Яшка взлетел по лестнице на второй ярус. Он ворвался в комнату именно в тот момент, когда ротмистр Перов замахнулся, чтобы ударить привязанную к стулу Ксанку.

– Руки прочь, мразь! – Голос Яшки прозвучал как гром.

Ротмистр не успел даже дотянуться до кобуры. Яшка сбил его с ног одним ударом, вложив в него всю свою ярость. Через мгновение он уже разрезал путы на руках Ксанки.

– Живая? – прошептал он, прижимая её к себе.

– Живая... – Ксанка уткнулась носом в его плечо, и он почувствовал, как её мелко дрожит. – Я знала, что ты придешь.

– Я бы за тобой и в ад спустился, – он поцеловал её в макушку, не заботясь о том, что Данька и Валерка уже стоят в дверях.

Данька кашлянул, скрывая облегчение.

– Ну что, «неуловимые», пора домой. В Москву.

Возвращение было долгим. В поезде, под перестук колес, они сидели вдвоем в тамбуре. Ветер врывался в открытое окно, развевая волосы Ксанки.

– Ксань, – позвал Яшка, перебирая пальцами старую гитару.

– А? – она обернулась, и в лунном свете её лицо казалось удивительно нежным.

– Я ведь не просто так за тобой полез. Ты это... фамилию мою слышала? Цыганков. Звучит?

– Звучит, – улыбнулась она.

– Так вот, я подумал... Негоже такой боевой девчонке под чужой фамилией ходить. Давай мою тебе отдадим?

Ксанка замерла. Она посмотрела на его смуглое лицо, на шрам на плече, который он получил, защищая её, и вдруг рассмеялась — чисто и звонко.

– Это ты мне сейчас предложение делаешь, Яшка?

– Ну а что? Смирнов одобрит, Буденный лично благословит. Да и я без тебя, кажется, дышать разучился.

– Ну, раз дышать не можешь, – она подошла ближе и взяла его за руки, – тогда я согласна. Только чур, детей я сама буду воспитывать, а то ты их чечетке научишь раньше, чем ходить.

– И научу! – радостно воскликнул Яшка, подхватывая её на руки и кружа в тесном тамбуре. – Будут у нас самые лучшие чекисты-плясуны в Союзе!

Свадьба была шумной, насколько это позволяло суровое время начала двадцатых. Иван Федорович Смирнов подарил молодоженам именные часы, а Данька с Валеркой долго спорили, кто будет первым крестным.

Прошли годы. Бурная молодость сменилась серьезной работой в органах безопасности. У Якова и Оксаны Цыганковых родилось двое сыновей — чернявый, как отец, Алешка и светловолосый Валерка, названный в честь верного друга.

Жизнь их не была легкой. Были тревожные ночи, долгие командировки и новые враги. Но каждый раз, возвращаясь домой, Яков видел свет в окне и знал: там его ждут.

Однажды вечером, много лет спустя, Яков сидел на веранде их небольшого подмосковного дома. Он настраивал старую гитару, ту самую, парижскую. Оксана вышла к нему, накинув на плечи шаль.

– О чем задумался, Яша? – спросила она, садясь рядом.

– Да вот, вспоминаю, как мы по крышам Парижа бегали, – он тронул струну, извлекая грустный, но чистый звук. – Веришь ли, Ксанка, я тогда, в подвале, когда тебя увидел привязанную, впервые в жизни по-настоящему испугался.

– Я тоже боялась, – призналась она, кладя голову ему на плечо. – Но не смерти. Боялась, что не успею тебе сказать, как ты мне дорог.

– Успела, – улыбнулся Яков. – Всю жизнь говоришь.

Из дома донеслись крики сыновей — они опять что-то не поделили, кажется, тренировочную шашку.

– Слышишь? – Яков подмигнул жене. – Наша смена растет. Такие же неуловимые.

– Лишь бы мир был, Яшенька, – тихо сказала Оксана. – А со всем остальным мы справимся. Мы же Цыганковы.

Яков ударил по струнам, и над вечерним садом поплыла старая песня о погоне, о верных друзьях и о красных дьяволятах, которые когда-то спасли страну, а нашли друг друга. И в этом простом семейном счастье было не меньше доблести, чем в самой громкой победе.