Ночь на лугу

Трава на границе нейтральной полосы Нью-Мексико никогда не пахла обычной зеленью. Она впитывала в себя тяжелый дух дизельного топлива, едкую гарь от сгоревших турелей и металлический привкус рассыпанной дроби. Но здесь, в узкой низине между двумя грядами бурого песчаника, каким-то чудом уцелел настоящий луг. Дикий клевер, сухой ковыль и мелкие бледные цветы оплетали брошенные остовы ящиков с боеприпасами, превращая ржавчину в подобие надгробных плит.

Именно здесь они должны были встретиться впервые. Случайно, нелепо, по ошибке навигатора и вопреки всем правилам безопасности Компании.

Момз вышел на этот луг ровно в семнадцать тридцать, держа табельный карабин стволом в землю. Строгий, собранный, застегнутый на все пуговицы полевой формы, он выглядел так, будто сам начертил окружающий пейзаж по линейке. Он терпеть не мог неопределенности. Ему претила бессмысленная трата секунд, а люди, нарушающие субординацию, вызывали у него глухое раздражение. Он привык брать контроль в свои руки просто потому, что остальные вокруг казались ему безнадежно некомпетентными.

Ловетт уже ждала его, сидя на перевернутой бочке с маркировкой легковоспламеняющихся веществ. Вокруг нее клубился едва заметный синеватый пар, пахнущий мелом, формалином и старой кожей. В руках она вертела бедренную кость неизвестного происхождения, вычерчивая на земле сложные, угловатые знаки. Некромантия в этих краях была делом не столько мистическим, сколько грубым ремеслом на стыке сломанных машин возрождения и запретных гримуаров, но Ловетт делала вид, что владеет тайнами вселенной.

– Вы нарушаете периметр, – произнес тогда Момз вместо приветствия. Голос его звучал сухо, без тени сомнения в собственном праве отдавать приказы. – Покиньте сектор. У вас две минуты.

Ловетт медленно подняла голову, и в ее темных глазах блеснула смесь высокомерия и плохо скрытой агрессии. Она искренне презирала армейскую тупость и чужие авторитеты, хотя сама больше всего на свете жаждала внимания, в котором никогда бы не призналась даже под дулом дробовика.

– А если я не сдвинусь с места, офицерик? – процедила она с ядовитой улыбкой, отбрасывая кость в сторону. – Поднимешь меня на штыки? Или позовешь сюда своих марионеток в касках? Я могу вернуть к жизни то, что похоронено под твоими сапогами, и оно разорвет тебя быстрее, чем ты успеешь взвести затвор.

– Не поднимете, – отрезал он, даже не шелохнувшись. – И я не офицер. Но я здесь командую. Ваше время пошло.

Она не ушла через две минуты. И он не стал стрелять. Они простояли друг напротив друга, меряясь взглядами и холодной злостью, пока солнце окончательно не провалилось за скалы.

На следующий день в семнадцать тридцать Момз снова стоял у зарослей ковыля. Он объяснял себе это служебной необходимостью – проверкой уязвимого сектора. Ловетт сидела на той же бочке, насмешливо вскинув подбородок, утверждая, что луг – идеальная точка концентрации эфира.

Они лгали друг другу и самим себе с самого начала.

Шли недели, складываясь в месяцы, а затем и в годы. Их встречи стали железным, непреложным законом, единственной константой среди хаоса бесконечной позиционной войны. Пятьсот дней. Семьсот дней. Почти три года. Каждый божий день, в одно и то же мгновение, когда солнечный диск касался гребня красного каньона, строгий силуэт Момза появлялся на тропе, а из сумрака к нему навстречу выходила Ловетт.

Их диалоги всегда напоминали дуэль.

– Ты опять задержался на сорок секунд, – бросала она, складывая руки на груди и сверля его тяжелым взглядом. – Твой драгоценный распорядок трещит по швам. Жалкое зрелище.

– Была зачистка южного узла, – ровным тоном отвечал Момз, подходя ближе, но сохраняя дистанцию ровно в два шага. – Я уложился в норматив. Не делай вид, будто тебя это волнует. Перейдем к делу: что с отчетом по фоновым колебаниям?

– Ах, к делу! Разумеется, к делу, – шипела Ловетт, вскидывая подбородок. – Ни капли вежливости. Ты хоть знаешь, что такое манеры, деревянный ты солдафон? Я потратила половину ночи, вытягивая сущности из разорванных телепортеров, а ты требуешь бумажки!

– Я требую дисциплины, – обрывал он ее, и в его голосе звенел металл. – Без нее ты просто психованная девчонка с горстью кладбищенской пыли.

Она сжимала кулаки, ее трясло от ярости, она осыпала его проклятиями, циничными насмешками и угрозами сгноить заживо. Ловетт строила из себя неуязвимую госпожу мертвецов, независимую и гордую. Но Момз, при всей своей внешней холодности, замечал мелочи. Он видел, как ее пальцы судорожно подрагивали каждый раз, когда он случайно сокращал расстояние. Он видел, как она неосознанно задерживала дыхание, если он проходил мимо, задевая краем плотной куртки рукав ее мантии.

Ловетт отчаянно, до боли в зубах нуждалась в тепле. Она жаждала прикосновений больше, чем кто-либо на этой проклятой земле, где все вокруг только калечили и убивали. Но страх показаться слабой, обнажить нутро перед человеком, который держал себя как неприступная крепость, сковывал ее намертво. Она прятала голод под агрессией, а он – за маской строгого начальника, не терпящего фамильярностей.

Так прошел почти целый век по меркам их коротких жизней – без малого три года взаимного упрямства.

В тот вечер воздух над лугом был неподвижным и душным перед грозой. Ловетт пришла первой. Ее ладони были перепачканы сажей и бурыми пятнами запекшейся крови, дыхание сбивалось, а в глазах вместо привычной едкой надменности плескалась лихорадочная паника, которую она тщетно пыталась задавить. Ритуал на заброшенной базе пошел не по плану: нестабильный генератор разорвало, потусторонний резонанс едва не выжег ей нервную систему, а осколки посекли плечо.

Когда на тропе показался Момз, она попыталась выпрямиться, натянуть на лицо обычную ядовитую усмешку, но ноги подвели ее. Она оступилась, глухо охнув, и едва не упала в колючий кустарник.

Момз оказался рядом в два широких, стремительных шага. Он нарушил собственное правило дистанции без колебаний. Никакой медлительности, никаких лишних вопросов.

Его сильные, обтянутые плотной тканью руки жестко перехватили ее за талию и плечи, удерживая на весу.

– Отпусти меня! – взвизгнула Ловетт, дернувшись в его хватке, хотя пальцы ее рефлекторно вцепились в его воротник. – Убери лапы, чертов командир! Я сама могу стоять! Не смей прикасаться ко мне!

– Прекрати истерику, – приказал Момз.

Его голос не дрогнул, но хватка не ослабла ни на миллиметр. Он не стал церемониться, не стал сюсюкать или расспрашивать. Действуя привычно решительно, он просто опустился на одно колено, увлекая ее за собой на траву, и прижал ее спиной к своему твердому торсу, лишая возможности вырваться.

– Ты ранена, – констатировал он прямо ей в ухо. – Сиди смирно.

– Пошел ты к черту… – выдохнула она, но в голосе уже не было прежней силы.

Ловетт замерла. Впервые за тысячу с лишним дней чужое тело было так близко. Она почувствовала жар, исходивший от него сквозь сукно формы, запах пороха, оружейного масла и сухого мыла. Каждая клеточка ее существа кричала о том, что нужно оттолкнуть его, съязвить, ударить заклятьем. Но тело предало ее. Она задрожала, и вместо удара ее пальцы лишь судорожно сжались на его предплечье, сминая плотный рукав. Ей хотелось прижаться еще ближе, раствориться в этой нерушимой, надежной тяжести.

Момз почувствовал эту дрожь. Он был скромен в проявлениях чувств, ему претили пустые сантименты, но он не был слепым. Три года он смотрел на то, как эта невыносимая женщина ежедневно возводит вокруг себя баррикады из лжи и злости, и три года он держал внутри собственный барьер, боясь признать, зачем на самом деле он каждый вечер идет на этот луг.

Время вышло. Лимиты исчерпаны. Медлить больше не имело смысла.

– Хватит врать, Ловетт, – негромко, но предельно твердо произнес он, и в этой тихой властности было больше силы, чем в любом крике.

Он развернул ее к себе лицом. Его движения были скупыми, лишенными неуверенности. Ловетт попыталась отвести взгляд, вскинуть подбородок в последней попытке защититься, но Момз взял ее за подбородок загрубевшими пальцами, заставляя смотреть прямо на него.

– Ты презираешь всех вокруг, но дрожишь от одного моего прикосновения, – сказал он, глядя ей в глаза. – Ты лицемерка. И ты изводишь меня этим уже три года.

– А ты… ты бездушный кусок железа, – прошептала она, и губы ее дрогнули. – Командуешь… вечно командуешь…

– Потому что если не я, ты убьешь себя своими мертвецами, – перебил он ее и, не давая опомниться, накрыл ее рот поцелуем.

Это не было похоже на книжные описания нежности. Момз целовал так же, как делал все остальное: прямо, требовательно, забирая контроль без остатка, не терпя полумер. Но в этой грубоватой прямоте сквозило такое долго копившееся, сдерживаемое годами пламя, что у Ловетт перехватило дух.

Она всхлипнула в поцелуй, и вся ее агрессия, все ее защитные чары рассыпались в прах. Стон, сорвавшийся с ее губ, был полон мучительного облегчения. Она вцепилась в его плечи, притягивая к себе, забыв о гордости, забыв о боли в пораненном плече. Жажда прикосновений, которую она давила в себе годами, вырвалась наружу с сокрушительной силой. Ей было мало поцелуя; она требовала осязаемости, тяжести, присутствия.

Момз действовал четко, но пальцы его, расстегивавшие металлические пряжки ее портупеи, на долю секунды выдали сдержанное волнение. Он был строг, но эта строгость сейчас превратилась в сосредоточенное, жадное внимание только к ней одной. Он стянул с себя форменную куртку, бросив ее прямо на сухостой и осколки ящиков, и уложил Ловетт на ткань, нависая сверху.

– Ты уверена? – спросил он хрипло, глядя сверху вниз. Даже сейчас, на грани, он оставался собой – требовал четкого ответа перед тем, как отдать финальный приказ.

– Замолчи, – выдохнула Ловетт, притягивая его лицо обратно к себе, и в ее глазах больше не было фальши. – Просто не останавливайся. Ни за что не смей останавливаться.

И он не остановился.

Над лугом сгустились сумерки, прорезаемые первыми вспышками далеких зарниц. Трава приминалась под их телами, шуршала, скрывая судорожные вздохи и прерывистый шепот. Не было лишних слов – Момз не любил болтовни, выражая все, что копилось в нем за тысячу вечеров, каждым движением: сильным, выверенным, глубоким. Он брал ее так, словно заявлял права на спорную территорию, но в каждом его нажатии, в том, как его широкая ладонь бережно фиксировала ее затылок, сквозила скрытая, почти пугающая скромная забота.

А Ловетт плавилась под ним. Вся ее напускная ярость переплавилась в отчаянную, ненасытную тактильность. Она царапала его спину сквозь тонкую нательную рубаху, закидывала ноги ему на бедра, задыхалась, требуя еще больше веса, еще больше боли и наслаждения вперемешку. Она хотела чувствовать каждый сантиметр живого, теплого, сильного человека, который не превратится в прах, не восстанет по щелчку тумблера и не исчезнет после заката.

Когда кульминация накрыла их, сметая остатки мыслей, Ловетт уткнулась лицом в изгиб его шеи, заглушая крик в его коже, а Момз тяжело замер, вжавшись в нее всем телом, тяжело и часто дыша, словно после многокилометрового марш-броска.

Ветер принес первые тяжелые капли дождя. Воздух окончательно очистился от запаха пороха, оставив лишь сырую землю, примятый клевер и озон.

Они лежали в тишине. Момз, не изменяя своим привычкам, первым нарушил оцепенение: он приподнялся, натянул на нее край куртки, укрывая от холодных капель, и лишь затем сел, застегивая пуговицы на рубашке. Его движения снова были скупыми и быстрыми, но взгляд, брошенный на Ловетт, смягчился.

Она лежала среди смятой травы, растрепанная, обессиленная, но на ее губах играла странная, тихая усмешка – без яда, без привычного высокомерия. Она протянула руку и коснулась пальцами его запястья, прямо там, где тикал армейский секундомер.

– Мы опоздали на ужин на базе, – пробормотала она с легкой хрипотой. – На целых тридцать минут. Твой график уничтожен, командир.

Момз опустил глаза на ее руку, лежащую на его пульсе. Он не отстранился. Напротив, он накрыл ее ладонь своей широкой ладонью и сжал, уверенно и спокойно.

– График скорректирован, – произнес он ровным тоном, в котором, однако, прозвучала несвойственная ему мягкость. – Теперь этот пункт внесен в обязательный распорядок. Начиная с завтрашнего дня. В то же время.

Ловетт фыркнула, пряча улыбку в воротник его куртки, и впервые за три года не стала спорить с его приказом.