Плач

Осенний воздух в кампусе всегда казался Субину каким-то разреженным, будто из него выкачали добрую половину кислорода, оставив лишь сухой шелест платанов да едкий запах мокрого асфальта. Обычно он любил это время года. Ему нравилось натягивать поверх футболки свой любимый бежевый свитер крупной вязки — мягкий, свободный, но не чересчур мешковатый, надевать прямые выцветшие джинсы, зашнуровывать любимые старые кеды и неспешно шагать к юридическому факультету. На Субине простая одежда всегда сидела безупречно: природа наградила его высоким ростом, широкими плечами и лицом, на котором вежливая, чуть застенчивая улыбка расцветала так естественно, что незнакомцы невольно улыбались в ответ.

Но сегодня этой улыбки не было. Губы сжались в побелевшую черту, а пальцы с такой силой вцепились в ремень рюкзака, что побелели костяшки.

Весь факультет гудел. Новости среди студентов-юристов разлетались со скоростью лесного пожара — ирония судьбы для тех, кого учили оперировать исключительно фактами и соблюдать неприкосновенность частной жизни. В коридоре третьего этажа, у аудитории гражданского права, на Субина смотрели. Не с привычным восхищением или дружелюбием, а с жадным, липким, удушающим любопытством.

Кто-то вытащил наружу то, что Субин похоронил под толщей двух лет молчания, таблеток и тяжелейшей терапии. Кто-то слил старую медицинскую выписку из закрытой клиники его дяди.

Суицидальная попытка. Тяжелый депрессивный эпизод. Реанимация.

Слова эхом отскакивали от кафельных стен, хотя их даже не произносили вслух — хватало взглядов. Субин задыхался. Ему казалось, что его раздели догола прямо посреди холла, выставив напоказ безобразные шрамы на душе, которые он так тщательно прятал за прилежной учебой и спокойным нравом.

– Субин!

Этот голос заставил его вздрогнуть и оцепенеть. Чонвон. Его бывший парень. Они расстались почти два года назад — грязно, больно, с бесконечными обвинениями, когда Субин и без того балансировал на краю бездны. Чонвон шел навстречу через толпу, его миловидное лицо исказила смесь вины, злости и нездорового шока.

– Оставь меня, – тихо, почти неслышно попросил Субин, отступая на шаг назад. Кед скользнул по натертому полу.

– Это правда? – Чонвон подошел вплотную, игнорируя десятки глаз, устремленных на них. Он схватил Субина за предплечье, сжимая пальцы сквозь шерсть свитера. – В выписке стоит дата… Это было через три дня после того, как мы разошлись. Ты… ты правда пытался вскрыть вены? Из-за меня? Зачем, Субин? Зачем ты это сделал?!

Слово «зачем» ударило под дых сильнее кулака.

Субин почувствовал, как по щекам обожгло чем-то горячим и влажным. Слезы покатились сами собой — впервые за долгие месяцы он не смог удержать их внутри. Перед глазами все поплыло. В ушах зазвенело так громко, что шум толпы слился в сплошной монотонный гул.

Он ничего не ответил. Вырвав руку из хватки Чонвона с такой силой, что затрещала ткань, Субин развернулся и бросился прочь. Он не видел ступеней, перепрыгивал через две, толкнул тяжелые стеклянные двери на улицу и побежал.

Холодный октябрьский ветер хлестнул по лицу, высушивая слезы, но внутри бушевала настоящая буря.

Ему было всего двадцать два, а казалось, что он прожил уже несколько чужих, поломанных жизней. Рано потеряв родителей, он рос под опекой двух младших братьев отца — дяди Минхёка и его партнера. Минхёку сейчас было тридцать два, он владел успешной логистической компанией и отдал все силы, чтобы племянник ни в чем не нуждался. Но одиночество все равно прорастало сквозь ребра ледяными цветами. Сиротство оставляет пустоту, которую невозможно заделать дорогими подарками или правильными словами.

А два года назад мир окончательно схлопнулся. Навалилась тяжелейшая депрессия. Субин помнил те три месяца как сплошные серые сумерки — ни дня, ни ночи, только липкая тяжесть, не позволяющая подняться с кровати, невозможность дышать, уход Чонвона, добивший последние остатки сопротивления. Тогда его спас именно дядя Минхёк. Выбил дверь ванной, вытащил из багровой воды, держал зубами пережатые вены, пока скорая неслась сквозь ночь. Минхёк закрыл информацию, спрятал Субина в частном санатории, выходил, вымолил у темноты.

Субин выкарабкался. Он научился улыбаться снова, пошел на юрфак, чтобы защищать тех, кто слаб, нашел верных друзей — Джихёка и Хисына.

И угораздило же его влюбиться.

Пак Богом.

Это имя отзывалось в груди глухим, ноющим колоколом. Двоюродный брат Хисына. В свои тридцать два года Богом казался человеком из совершенно другой вселенной. Успешный кардиохирург, выходец из влиятельной семьи, владеющей сетью элитных клиник, да еще и дипломированный пилот гражданской авиации — небо было его страстью. В нем сочетались немыслимая статусность и поразительная, обезоруживающая доброта. Всегда в идеально отутюженных брюках и светлых рубашках, с мягким, бархатным взглядом темных глаз и улыбкой, в которой таяла любая тревога.

Субин бегал за ним почти полгода. Неловко, по-детски, краснея до корней волос всякий раз, когда Богом заглядывал к Хисыну. Субин пытался шутить, готовил печенье, искал поводы встретиться. А Богом… Богом месяц назад мягко, с бесконечным теплом, но непреклонно поставил границу:

– Субин-а, ты замечательный мальчик. Правда. Но для меня ты младший брат Хисына. Мне тридцать два, моя жизнь расписана по минутам между операционной и штурвалом, а тебе нужно строить свое будущее со сверстниками. Не трать на меня свое сердце.

Это было больно, но честно. Субин проглотил отказ, заставил себя сделать шаг назад.

А всего три дня назад произошло нечто странное. Богом сам перехватил его у выхода из дома Хисына. Он был в темно-синем пальто, от него пахло дорогим парфюмом и морозным воздухом.

– Субин-а, – тихо произнес тогда Богом, глядя на него с непонятным, пристальным выражением в глазах. – В это воскресенье. Поужинаем вместе? Я забронировал столик в «L’Hiver».

Это был баснословно дорогой французский ресторан на крыше небоскреба. Место явно не для «младших братьев». Субин тогда растерялся, сердце пропустило удар, в голове закружился вихрь безумных надежд: «Неужели? Неужели он передумал?». Но Богом не дал времени опомниться, лишь добавил: «В семь вечера, в воскресенье», а Субин только ошеломленно кивнул и ушел, кутаясь в куртку.

И вот наступила пятница. Самый худший, самый раздирающий день в его жизни.

Ноги сами принесли его к дому Хисына. Это был просторный коттедж в тихом районе, где Субин всегда находил спасение от тревог. Хисын и Джихёк были единственными, кому Субин доверял безоговорочно, хотя даже от них он скрыл попытку суицида — сказал лишь, что брал академический отпуск из-за тяжелой болезни.

Субин поднялся на крыльцо, не чувствуя пальцев. Дрожащая рука нажала на звонок.

Дверь распахнулась почти сразу, но вместо Хисына на пороге замер высокий силуэт в безупречной белой рубашке с расстегнутым воротом и темных брюках.

Пак Богом.

Субин замер, забыв, как дышать. Глаза мужчины, обычно такие ясные и теплые, мгновенно потемнели от тревоги.

– Субин?.. – Богом сделал шаг вперед, мгновенно оценив состояние парня: всклокоченные мокрые волосы, заплаканное бледное лицо, дрожащие плечи и взгляд загнанного зверя. – Что случилось?

Из глубины прихожей послышался голос Хисына:

– Хён, кто там пришел? О, Субин-а! Заходи быстрее, у нас сегодня семейный обед, родители вернулись из…

Хисын осекся, появившись в коридоре. За его спиной виднелись накрытый стол в гостиной, мать Хисына, наливающая чай, смех старших родственников. Теплый, благополучный, нормальный мир, в который Субин ворвался, словно призрак с того света.

– Боже, Субин… – Хисын подскочил к другу, хватая его за ледяные ладони. – Что с тобой? На тебе лица нет!

У Субина перехватило горло. Стыд накрыл его с головой. Он не должен был приходить сюда, не должен был появляться перед семьей Хисына, перед Богомом… Перед этим мужчиной, который видел его жалким, растрепанным, сломанным.

– Я… простите, – прошептал Субин, пятясь назад, к ступеням крыльца. – Я перепутал. Я пойду. Мне нельзя…

– Стой, – властно, но поразительно мягко произнес Богом.

Прежде чем Субин успел сделать хоть шаг в сторону калитки, сильные, уверенные руки хирурга обхватили его за плечи, мягко, но неодолимо потянув внутрь дома. Дверь захлопнулась, отсекая промозглый осенний холод.

– Хисын, отведи родителей на второй этаж или попроси их подождать в малой гостиной, – не оборачиваясь, скомандовал Богом. В его голосе зазвучали профессиональные нотки врача, привыкшего действовать в критических ситуациях без паники.

– Да, хён, сию секунду, – Хисын, почуяв неладное, быстро скрылся в комнатах.

Субин остался в прихожей, прислонившись спиной к закрытой двери. Силы окончательно покинули его. Ноги подогнулись, и он медленно осел прямо на коврик, спрятав лицо в коленях, обтянутых грубой джинсовой тканью. Плечи судорожно затряслись в беззвучных рыданиях.

Богом опустился на колени прямо перед ним — ни секунды не заботясь о том, что пачкает свои дорогие брюки о пол прихожей.

– Субин-а, – его голос звучал так нежно, что от этой нежности становилось только больнее. – Посмотри на меня. Дыши. Медленно. Вдох через нос, выдох через рот. Давай вместе.

Тонкие, удивительно теплые пальцы Богома коснулись подбородка Субина, мягко приподнимая его лицо. Субин зажмурился, не желая, чтобы этот совершенный человек видел его красные, опухшие глаза.

– Они все узнали, – выдавил из себя Субин, захлебываясь собственным шепотом. – В университете… Чонвон… выписка. Все знают, что я псих. Что я… что я пытался убить себя.

Тишина, повисшая в прихожей, стала почти осязаемой.

Субин ждал чего угодно: отвращения, шока, снисходительной жалости, которую он ненавидел больше всего на свете. Но пальцы Богома не дрогнули. Наоборот, ладонь мужчины мягко переместилась на щеку Субина, бережно стирая большим пальцем горячую полосу слезы.

– Ты не псих, – очень тихо, но с поразительной весомостью произнес Богом. Его темные глаза смотрели прямо в душу Субина — в них не было ни капли осуждения, лишь бесконечная, глубокая, щемящая печаль и понимание. – Ты живой. Ты человек, которому было невыносимо больно.

– Вы не понимаете, – Субин всхлипнул, мотая головой. – Я сирота. У меня нет никого, кроме Минхёка, а я едва не сломал и его жизнь тоже. Тогда… тогда было так темно. Словно сумерки, которые никогда не кончаются. Чонвон ушел, учеба рушилась, я просто замерзал. Мне казалось, если я исчезну, в комнате просто станет теплее для всех остальных. А дядя вытащил меня… Он держал мои руки и плакал. А сегодня Чонвон пришел и спросил: «Зачем?». Будто это было какое-то представление!

Новый приступ слез сжал горло. Субин не выдержал и уткнулся лбом в плечо Богома, пачкая слезами воротник его белой рубашки.

Он ожидал, что мужчина отстранится. Но Богом лишь вздохнул — тяжело, по-взрослому — и крепко, надежно обнял младшего. Его руки легли на широкую спину в вязаном свитере, прижимая к себе, создавая вокруг хрупкого, измученного Субина непробиваемую стену.

– Никто не имеет права судить тебя за то, сколько тьмы тебе пришлось нести в одиночку, – заговорил Богом, его губы почти касались виска Субина, а пальцы мягко перебирали темные прядки на его затылке. – Ни Чонвон, ни студенты, никто. Они ничего не знают о твоей боли.

– Зачем вы позвали меня в ресторан? – сквозь рыдания, не помня себя от отчаяния, спросил Субин, цепляясь пальцами за ткань его сорочки. – Из жалости? Вы уже знали? Хисын рассказал? Вы пожалели меня, да?

Богом замер на секунду, а затем чуть отстранился, заставляя Субина посмотреть на себя. Взгляд старшего был абсолютно серьезен.

– Хисын мне ничего не рассказывал. Я узнал об этом только сейчас, от тебя, – твердо сказал Богом. – И я никогда в жизни не пригласил бы человека в ресторан из жалости. Ты думаешь о себе слишком скромно, Субин.

Субин шмыгнул носом, глядя на него сквозь пелену слез, сбитый с толку.

– Тогда… почему? Вы же сами сказали… что я просто друг семьи. Что я младший.

Богом грустно, едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Субина всегда щемило в груди, но сейчас в ней сквозило чистое раскаяние.

– Потому что я трус, Субин-а. – Богом покачал головой. – Мне тридцать два, и я испугался. Испугался того, как сильно ты меня привлекаешь. Испугался твоей чистоты, твоей искренности, твоей молодости. Я убедил себя, что между нами пропасть, что я испорчу тебе жизнь своими дежурствами, рейсами и грузом ответственности. Я попытался закрыться. А потом… я провел этот месяц, постоянно оглядываясь у Хисына в поисках твоего глупого растянутого свитера и твоей улыбки.

Субин замер. Слезы застыли на его ресницах.

– Вы… искали меня?

– Каждую субботу, – тихо признался Богом. Он поднял руку и нежно, с величайшей осторожностью коснулся запястья Субина — прямо сквозь манжет свитера, точно туда, где под тканью скрывались тонкие белые шрамы. Он не стал их обнажать, уважая границы, но жест был красноречивее любых признаний: он принимал это. Всего Субина целиком. – Я позвал тебя, потому что понял, что не могу тебя отпустить. И то, что ты пережил в прошлом… это не делает тебя сломанным. Это делает тебя чудом, Субин. Чудом, которое Минхёк спас для этого мира. И, возможно… для меня. Если ты позволишь мне быть рядом.

В коридор неслышно вышел Хисын. Он нес плед и стакан воды. Увидев застывших на полу друга и своего кузена, он не стал подходить ближе — только молча оставил стакан на столике и понимающе кивнул Богому, прежде чем снова исчезнуть в глубине дома.

Субин перевел дыхание. Впервые за весь этот кошмарный день удушье отступило. Паника, гнавшая его по улицам, рассеялась, оставив лишь звонкую, прозрачную усталость. Осенний холод кампуса, ядовитые слова Чонвона, шепотки за спиной — все это внезапно потеряло свой разрушительный вес.

Осталось только теплое плечо Богома, запах его кожи и уверенность в ладонях, которые держали его так бережно, будто Субин был самым ценным, что есть на этой земле.

– В воскресенье, – тихо проговорил Субин, опуская взгляд на их соединенные руки. – Я не умею вести себя в таких дорогих ресторанах. И у меня нет нормального костюма. Только джинсы и кеды.

Богом тихо, бархатно рассмеялся, и в его глазах наконец заплясали знакомые теплые искры.

– Надень свой любимый свитер, Субин-а. Я сниму для нас отдельный зал, и мы закажем туда пиццу, если ты захочешь.

Субин слабо, еще дрожащими губами, но искренне улыбнулся в ответ — и сумерки, державшие его в плену так долго, окончательно растворились в мягком свете прихожей.