Біль

Холодный ноябрьский сквозняк в коридорах юридического факультета всегда пах сырой побелкой и чужими амбициями. Чхве Субин любил этот запах, любил строгие дубовые двери аудиторий и шелест тяжелых страниц кодексов. В этом упорядоченном мире законов всё подчинялось логике: преступление влекло наказание, право порождало обязанность, а на каждое действие находилась соответствующая статья.

Но в собственной жизни Субина никакой логики не существовало.

Он стоял посреди залитого тусклым светом холла, вцепившись пальцами в лямку своего старого рюкзака. На Субине были простые прямые джинсы, слегка стоптанные кеды и объемный серый свитер с высоким воротом — одежда, в которой он привык прятаться от окружающего мира. Обычно его лицо украшала мягкая, искренняя улыбка с глубокими ямочками на щеках — улыбка, за которую профессора прощали ему легкую несобранность, а однокурсники тянулись к нему за конспектами. Но сейчас эта улыбка осыпалась, оставив после себя лишь смертельную бледность.

Шёпот за спиной звучал громче сирены.

– Ты слышал? Из базы данных клиники слили... Да точно тебе говорю!

– Чхве Субин? Тот самый тихоня с безупречным средним баллом?

– Говорят, его бывший всем растрепал. Таблетки и вскрытые вены. Еле откачали два года назад. Настоящий псих...

Каждое слово вонзалось под ребра ржавым гвоздем. Воздух в коридоре сгустился, превратившись в вязкую смолу. Субин зажмурился, чувствуя, как мелкая, неуправляемая дрожь поднимается от колен к горлу. Тайна, которую он хоронил так глубоко, ради которой сменил университет, круг общения и весь свой уклад жизни, теперь валялась у всех под ногами, растоптанная сотнями любопытных взглядов.

– Субин-а...

Перед ним возник Чонвон. В больших глазах друга не было злорадства — только растерянность, перемешанная с липким, удушающим сочувствием, которое ранило больнее любого презрения.

– Зачем ты это сделал? – тихо, почти шепотом спросил Чонвон, протягивая руку к его плечу. – Почему ты молчал? Это правда? Ты правда хотел умереть?

– Не надо, – выдохнул Субин. Голос сорвался, треснул.

– Мы же близкие люди, хён...

– Не надо, Чонвон, умоляю!

Первая горячая слеза обожгла щеку, смывая последние остатки выдержки. Субин отшатнулся от протянутой руки, словно от раскаленного железа, развернулся и побежал. Он не видел ступеней, не видел лиц студентов, расступавшихся перед ним с удивленными возгласами. Перед глазами стояла лишь глухая, непроглядная мгла — та самая, что два года назад накрыла его на три бесконечных месяца после гибели родителей.

Тогда мир рухнул в одну секунду. Автокатастрофа забрала маму и отца, оставив двадцатилетнего мальчишку один на один с пустой квартирой, где всё еще пахло маминым кремом для рук и папиным табаком. Тот серый, тягучий сумрак длился вечность. Он не ел, почти не спал, а потом просто решил, что больше не хочет делать вдохи. Если бы дядя Минхёк не выломал дверь ванной вовремя, если бы скорая опоздала на семь минут — Субина бы здесь не было. Минхёку тогда было всего тридцать, успешный бизнесмен, бросивший всё, чтобы вытащить племянника из петли депрессии. Он возил его по врачам, закрывал долги, заново учил дышать и верить, что впереди есть свет.

И Субин поверил. До сегодняшнего дня.

Он даже позволил себе влюбиться. Безрассудно, отчаянно и больно.

Пак Богом был старше на десять лет. Двоюродный брат Джихёка, хирург с золотыми руками, лицензированный пилот и наследник целой сети частных клиник. Человек из совершенно другого измерения. Богом всегда носил безупречно отглаженные брюки, белоснежные или темно-синие рубашки, а от его взгляда веяло такой обезоруживающей нежностью, что у Субина внутри всё сжималось от щемящей тоски. В Богоме было редкое, почти забытое благородство.

Субин бегал за ним почти полгода. Приносил кофе в ординаторскую, неловко шутил, путался в словах и краснел до кончиков ушей под внимательным, ласковым взглядом темных глаз. Но месяц назад Богом мягко, без тени насмешки, разбил его сердце:

– Субин-а, ты чудесный мальчик. Но ты еще учишься, у тебя впереди вся жизнь, а я слишком занят карьерой и прошлым. Давай останемся друзьями.

Субин проглотил ту обиду, спрятал ее в карман просторного худи и попытался жить дальше. А всего три дня назад Богом сам нашел его у ворот кампуса. Подошел неслышно, пахнущий дорогим парфюмом с нотами кедра и свежего ветра, и негромко произнес:

– Субин, давай поужинаем в следующее воскресенье? Я знаю один хороший ресторан на набережной. Только ты и я.

В тот момент земля качнулась под ногами. Субин растерялся, не поверил своим ушам, лишь неловко кивнул и сбежал, боясь, что сердце выскочит из груди. Всю неделю он жил призрачной надеждой: может быть, Богом передумал? Может быть, он разглядел в неуклюжем студенте кого-то большего?

«Теперь он узнает, – с ужасом подумал Субин, толкая входную дверь своей маленькой съемной квартиры. – Он врач. Он работает в тех же кругах. До него дойдет слух, что я суицидник. Бракованный. Сумасшедший сирота».

Дверь захлопнулась, отсекая шум города. Субин сполз спиной по косяку прямо на холодный линолеум прихожей. Кеды слетели с ног, сумка сиротливо упала в угол. В пустой квартире стояла оглушительная, давящая тишина — точь-в-точь как два года назад.

Субин закрыл лицо ледяными ладонями и зарыдал.

Слезы текли крупными, горячими каплями, капая на рукава свитера. Его трясло в жестоком ознобе панической атаки. Стены словно сдвигались, воздух выкачивали огромным насосом. Никакого будущего не существовало. Воскресный ресторан с Богомом казался насмешкой, диплом юриста — бесполезной бумажкой. Клеймо слабости теперь выжжено на его лбу навсегда.

Дрожащими пальцами он нащупал в кармане телефон. Экран расплывался перед глазами. Он никогда не звонил Минхёку в рабочее время, зная, как дядя занят делами компании, но сейчас внутри пульсировал первобытный, животный ужас.

Гудки тянулись вечность.

– Субин-а? – раздался в трубке глубокий, чуть усталый голос Минхёка. – Что-то случилось? Я на переговорах, но если нужно...

– Дядя... – вырвалось из груди Субина вместе с судорожным всхлипом.

На том конце провода мгновенно повисла тишина. Зашуршали бумаги, скрипнуло отодвигаемое кресло.

– Субин? Малыш, ты плачешь? Что произошло?!

– Дядя, я... я больше не могу, – захлебываясь слезами, забормотал он, прижимая трубку к уху так сильно, что заболел хрящ. – Они всё узнали. Все в университете знают. Про больницу, про то, что я сделал тогда... Они смотрят на меня так, будто я чудовище. Чонвон подходил... Я не выдержал, дядя!

– Субин, дыши. Послушай меня, дыши глубже, – голос Минхёка дрогнул от сдерживаемой паники, в нем прорезался тот же леденящий страх двухлетней давности. – Где ты сейчас?

– Дома... На полу. Мне так холодно, дядя Минхёк. Я так безумно скучаю по маме и папе... Почему они ушли? Почему оставили меня здесь одного? Я так устал быть сильным, устал притворяться, что всё в порядке!

– Субин-а, ты не один. У тебя есть я. Слышишь меня?!

– Зачем ты тогда спас меня? – этот вопрос вырвался сам собой, страшный, беспощадный, копившийся на самом дне истерзанной души. – Зачем вытащил? Лучше бы я умер тогда, вместе с ними! От меня одни проблемы... Я бракованный. И Богом... он ведь тоже узнает. Он посмотрит на меня с жалостью, как на больного щенка... Я не хочу так. Может, мне просто закончить всё сейчас? Сделать то, что не доделал?

– Чхве Субин, замолчи немедленно! – рявкнул Минхёк, и в его голосе послышались сдавленные слезы. – Не смей даже думать об этом! Сиди на месте. Ни к чему не прикасайся. Я в Пусане, но я... господи, я сейчас что-нибудь придумаю. Только держись, мальчик мой, умоляю тебя, держись ради меня!

Связь оборвалась. Телефон выпал из ослабевших пальцев Субина и с сухим стуком ударился о пол.

Субин подтянул колени к груди, уткнувшись в них лицом. Мысли путались. На кухне в ящике лежал канцелярский нож, в аптечке оставались сильные снотворные. Соблазн прекратить эту невыносимую пыльцу стыда и одиночества был велик как никогда. Темнота ласково звала к себе, обещая покой, где нет перешептываний за спиной, нет разбитых надежд и нет безответной любви.

Прошло пятнадцать минут. Или целый час. Время потеряло границы.

Внезапно тишину квартиры разорвал резкий, панический стук в дверь. Следом послышался скрежет ключа в замке — у Минхёка был запасной дубликат, но кто мог им воспользоваться?

Дверь распахнулась настежь, ударившись о стену, и в прихожую ворвался вихрь холодного ноябрьского воздуха.

Субин даже не поднял головы, сжавшись в комок. Он ждал кого угодно: полицию, скорую помощь, соседей. Но точно не тот звук торопливых шагов в дорогих кожаных туфлях.

– Субин!

Этот голос он узнал бы из тысячи. Бархатный, глубокий, но сейчас сорванный до хрипоты, пропитанный неподдельным, диким ужасом.

Субин медленно поднял заплаканное, опухшее лицо.

Перед ним стоял Пак Богом.

Его обычно безукоризненный вид был полностью разрушен. Пальто нараспашку, воротник тонкой кашемировой водолазки сбит набок, темные волосы растрепаны ветром. В руках он сжимал связку ключей. Тяжело дыша, будто бежал пешком по лестнице на верхний этаж, Богом замер, окинув взглядом съежившегося на полу парня.

– Ты... откуда?.. – едва слышно прошептал Субин, не веря собственным глазам.

Вместо ответа Богом бросил пальто прямо на пол и опустился на колени перед Субином. Дорогие шерстяные брюки коснулись пыльного линолеума, но мужчина даже не обратил на это внимания. Его ладони — теплые, сильные руки хирурга — легли на ледяные щеки Субина, заставляя того поднять взгляд.

– Минхёк позвонил мне, – прерывисто выдохнул Богом. Его глаза блестели от невыплаканных слез, а на скулах ходили желваки. – Он знал, что моя клиника в пяти кварталах отсюда. Боже мой, Субин-а... Слава богу. Слава богу, ты здесь.

– Уходи, – Субин попытался отвернуться, зажмурился, сгорая от стыда. – Пожалуйста, уйди. Ты не должен видеть меня таким. Ты же теперь всё знаешь, да? Знаешь, какой я... ненормальный. Дядя рассказал тебе?

– Посмотри на меня, – твердо, но бесконечно нежно потребовал Богом. Пальцы мягко огладили его виски, стирая мокрые дорожки слез. – Субин, открой глаза и посмотри на меня. Сейчас же.

Субин неохотно разомкнул отяжелевшие веки. В темных глазах напротив не было ни капли брезгливости. Не было снисхождения. В них плескалась такая бездонная боль и отчаянная, всепоглощающая нежность, что у Субина перехватило дыхание.

– Мне плевать, что говорят те идиоты в твоем университете, – глухо произнес Богом, придвигаясь ближе. – И мне плевать на медицинские карты. Я знаю только то, что передо мной сидит мальчик с самым чистым сердцем из всех, кого я встречал. Мальчик, который нес на своих плечах слишком много горя для одного человека.

– Я не справился тогда... – всхлипнул Субин, чувствуя, как оборона рушится. – И сейчас не справляюсь. Я слабак. Зачем я тебе такой? Зачем ты вообще пришел?

– Потому что я дурак, Субин, – Богом горько усмехнулся, и его голос дрогнул. – Трусливый дурак. Я испугался разницы в возрасте, испугался своей ответственности перед тобой. Я думал, что если отвергну тебя, то уберегу от взрослой, сложной жизни со мной. Но весь этот месяц я сходил с ума. Я не мог оперировать, не думая о твоей улыбке. Поэтому я пришел тогда к университету. Я позвал тебя на свидание не из жалости. Я хотел вымолить у тебя второй шанс.

Субин замер, забыв, как дышать.

– Когда Минхёк позвонил мне пять минут назад и закричал в трубку, что ты прощаешься... – Богом судорожно перевел дух, и по его щеке скатилась одинокая слеза. – У меня внутри всё оборвалось. Я никогда в жизни так не боялся. Я понял, что если опоздаю, если не успею добежать... моя жизнь закончится вместе с твоей.

– Хён... – прошептал Субин, чувствуя, как ледяная корка вокруг сердца начинает таять от нестерпимого жара этих слов.

– Не смей умирать, слышишь меня? – Богом подался вперед и крепко, до хруста в ребрах, прижал Субина к себе.

Он обнял его так, словно пытался закрыть своим телом от всего жестокого мира. Одной рукой он прижимал голову парня к своему плечу, зарываясь пальцами в мягкие волосы, а другой гладил его дрожащую спину через ткань растянутого свитера. От Богома пахло стерильностью операционной, горьким кофе, холодным дождем и безопасностью. Той самой безопасностью, которой Субин был лишен два долгих года.

– Я с тобой, – шептал Богом прямо ему в висок, покачивая в объятиях, словно ребенка. – Слышишь? Я никуда не уйду. Пусть говорят что угодно. Завтра же я разберусь с администрацией твоего факультета и с тем мерзавцем, который посмел открыть рот. Никто больше не посмеет тронуть тебя. Я не позволю.

Субин уткнулся носом в теплую шею мужчины и наконец позволил себе заплакать по-настоящему — не от безысходности и страха, а от облегчения, смывающего многомесячную боль. Его пальцы судорожно вцепились в ткань дорогой водолазки Богома, сминая ее, удерживая мужчину рядом.

– Мне так больно, хён... – задыхаясь в рыданиях, признался Субин.

– Я знаю, родной. Я знаю, – тихо повторял Богом, целуя его в макушку. – Поплачь. Отпусти всё. А потом мы встанем с этого пола. Я приготовлю тебе чай, заверну в плед и буду держать за руку столько, сколько потребуется. Хоть всю жизнь.

За окном сгущались ранние зимние сумерки, и холодный ветер бросал в стекло первые капли ледяного дождя. Но в темной прихожей маленькой квартиры мгла наконец отступила, разбившись вдребезги о тепло чужих, но ставших единственными рук.

Субин закрыл глаза, слушая ровный, сильный стук сердца Богома под своей щекой, и впервые за долгое время почувствовал, что воздух вокруг него больше не кончается.