Бегущий в лабиринте

Железный ящик поднимался наверх целую вечность. Темнота, вонь машинного масла, холодный металл, впивающийся в ладони, и животный, первобытный страх — вот всё, что осталось в памяти от первого дня. А потом была вспышка слепящего полуденного солнца, скрип открывающихся створок и десятки лиц, смотрящих сверху вниз, точно на диковинного зверя в клетке.

Среди этого шума, гогота и сыпавшихся отовсюду глупых вопросов был только один человек, чей взгляд не походил на остальные.

Томас.

Он не ухмылялся, как остальные парни, не кричал пошлых шуток. Он просто стоял чуть в стороне, тяжело дыша после очередной вылазки, в пыльной куртке бегуна, с ремнями картографической сумки, пересекавшими его широкую грудь. В его карих глазах светился острый, пугающе живой ум. Он был красив той дикой, небрежной красотой, которая рождается на грани жизни и смерти: правильные, словно высеченные из кремня черты лица, короткие темные волосы, взмокшие от бега, сбитые костяшки пальцев и осанка человека, готового сорваться с места в любую секунду. Когда он протянул руку, чтобы помочь выбраться из решетчатого короба, его пальцы обожгли холодной силой.

С того дня прошло три месяца. Время в Глэйде текло иначе, стирая прошлое, оставляя лишь ритмичный грохот закрывающихся на ночь Ворот и непрерывную борьбу за каждый вдох.

Они сошлись не сразу. Это не было сказкой о нежных признаниях под звездным небом. В лабиринте, где за гигантскими серыми стенами рычали и клацали металлом гриверы, для нежности оставалось слишком мало места. Их притяжение было другим — злым, голодным, вспыхнувшим из общего понимания, что каждый прожитый день может стать последним. Томас был лучшим среди Бегунов, его мозг работал быстрее, чем у кого-либо другого в лагере: он запоминал схемы секций, просчитывал циклы движения стен, искал выход там, где другие видели лишь неизбежный тупик. А она ждала его каждый вечер у самого порога, затаив дыхание, пока пыльная фигура не выныривала из каменного зева за считанные секунды до того, как плиты смыкались с утробным гулом.

Любовь между ними проросла сквозь страх, как сорняк сквозь бетон — жесткая, требовательная и неизбежная.

Сегодня в Глэйде гремел праздник. Минхо и Томас нанесли на карту седьмой сектор, обошлось без потерь, и Алби разрешил разжечь огромный костер. По кругу ходили банки со жгучим пойлом Галли, парни орали песни, дрались в кругу на кулаках, смеялись, пытаясь хотя бы на несколько часов забыть о проклятых стенах, смыкавшихся вокруг них кольцом.

Но для нее этот шум был невыносим.

Она сидела на бревне у края освещенного круга, чувствуя на себе тяжелый, немигающий взгляд Томаса. Он стоял у огня, лениво перекатывая в руках пустую флягу. Пламя костра бросало на его лицо резкие, хищные тени, подчеркивая упрямый излом подбородка и приоткрытые губы. Он не пил. Он просто смотрел на нее — так, словно просчитывал траекторию прыжка. В его взгляде не было привычной усталости бегуна. Там горела темная, бешеная энергия, не нашедшая выхода в лабиринте.

Она поднялась и, не оглядываясь, пошла прочь от света.

Тьма Глэйда поглотила ее мгновенно. Воздух здесь был прохладнее, пахло сырой землей, хвоей и надвигающимся дождем. Она шла вдоль гигантской западной стены, заросшей вековым, толстым плющом, туда, где начинался Могильник — старая заброшенная часть леса, куда по ночам никто не рисковал заходить. Здесь шум костра превращался в глухой, неразборчивый гул, похожий на рокот далекого прибоя.

Она знала, что он пойдет за ней.

Шаги позади раздались почти бесшумно — шаг человека, привыкшего ступать мягко, чтобы не разбудить спящую в коридорах смерть. Но воздух вокруг внезапно наэлектризовался, потяжелел.

Она остановилась, прижавшись плечом к холодной каменной кладке, оплетенной жесткими стеблями.

Томас возник из темноты, словно сотканный из теней. Он не стал церемониться или заводить пустые разговоры. Его дыхание было быстрым, а взгляд — лихорадочным, опасным.

– Ты сбежала, – произнес он хрипло, подходя вплотную.

– Мне надоел их шум, – ответила она, вскидывая подбородок и глядя ему прямо в глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. – Слишком много фальшивого веселья для тех, кто заперт в клетке.

– А здесь не душно? – Он сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. От него пахло костром, горькой полынью лабиринта и разгоряченной кожей. – Думаешь, спрячешься здесь, и стены исчезнут?

– Стены никогда не исчезнут, Томас.

– Вот именно.

Его рука метнулась вперед с молниеносной реакцией бегуна. Пальцы жестко, без тени сомнения сомкнулись вокруг ее горла — не сжимая до удушья, но властно фиксируя на месте, прижимая затылком к шершавому камню. Она судорожно вздохнула, почувствовав, как по спине пробежала волна горячего, парализующего озноба. Вторая его рука с силой опустилась ей на талию, врезаясь в плотную ткань рубашки, сминая ее, с силой притягивая ее тело к своему.

– Ты сегодня весь вечер сводишь меня с ума, – прошептал он ей в самые губы. Его голос был низким, сорванным, лишенным привычного рационального спокойствия. – Смотришь так, будто тебе все равно, вернусь я из-за этих гребаных стен или останусь там на кусках железа.

– Ты знаешь, что это не так, – выдохнула она, чувствуя твердость его бедер, прижатых к ее телу. – Ты прекрасно знаешь, чертов ты псих.

– Докажи, – рыкнул Томас.

Он не стал целовать ее мягко. Его губы обрушились на ее рот голодным, жестоким давлением. Он прикусил ее нижнюю губу до металлического привкуса крови, заставив ее охнуть, и тут же протолкнул свой язык внутрь, забирая этот стон себе. Это был не поцелуй — это была схватка, яростная попытка выжечь весь накопленный за день ужас, весь ад, который он видел за пределами Глэйда.

Она ответила ему с такой же дикой жаждой. Ее пальцы вцепились в его короткие густые волосы, оттягивая их назад, требуя большего напора. Камень за спиной холодил кожу через тонкую ткань, но спереди все пылало от жара тела Томаса.

– Черт... – выдохнул он, оторвавшись от ее губ всего на долю секунды, чтобы глотнуть воздуха, и тут же впился зубами в нежную плоть на изгибе ее шеи, прямо над ключицей.

Она запрокинула голову, выгибаясь навстречу этой боли, смешанной с диким восторгом. Ее руки скользнули по его напряженной, литой спине, сжимая плотные мышцы под курткой, чувствуя, как он весь дрожит от сдерживаемой силы.

– Томас... – сорвалось с ее губ рваным шепотом.

– Заткнись, – приказал он глухо, и этот приказ отозвался внизу ее живота тянущей, пульсирующей судорогой. – Просто молчи.

Его движения стали резкими, лихорадочными. Нетерпеливые, мозолистые пальцы рванули пуговицы на ее рубашке — несколько штук с сухим треском отлетели в темную траву, потерявшись навсегда. Прохладный ночной воздух лизнул обнаженную грудь, но уже через мгновение ее накрыла обжигающая ладонь Томаса. Он сжал ее грудь жестко, собственнически, заставляя ее вскрикнуть. Его большой палец с нажимом провел по затвердевшему соску, и она невольно вскинула бедра, ища трения о его тело.

Томас хрипло, победно усмехнулся ей в шею.

– Хочешь этого? Хочешь забыть все к чертям собачьим?

– Да, – не стала врать она, царапая ногтями его плечи через плотную ткань. – Твою мать, Томас, да!

Он не стал церемониться с оставшейся одеждой. Рывком развернув ее спиной к себе, он впечатал ее ладони в холодный, заросший мхом монолит Стены. Камень оцарапал щеку, плющ пахнул терпкой горечью, когда Томас навалился сзади всем весом, прижимая ее к камню, лишая малейшей возможности сдвинуться с места. Она оказалась в ловушке между непреодолимой громадой лабиринта и живой, кипящей яростью человека, которого любила до безумия.

Его руки опустились на ее поясницу, грубо стаскивая штаны вниз вместе с бельем, оставляя ее открытой ночному холоду и его взгляду.

– Ты моя, – прошипел он ей на ухо, прикусив мочку до вспышки боли в висках. Его бедра уже упирались в нее, твердые, готовые. – Слышишь меня? В этой гребаной дыре ты принадлежишь мне.

– Докажи это, Бегун, – бросила она через плечо, задыхаясь от предвкушения, разводя ноги шире, принимая правила его жестокой игры.

Томасу не нужно было повторять дважды.

Он вошел в нее одним мощным, беспощадным толчком, без прелюдий и предупреждений, заполнив ее до самого предела. Крик застрял у нее в горле — она лишь судорожно вобрала ртом воздух, пальцы судорожно впились в трещины векового камня, сдирая кожу на подушечках. Это было на грани с болью, остро, неистово и настолько переполняюще, что перед глазами вспыхнули белые искры.

Он замер на секунду внутри нее, глубоко, тяжело дыша ей в затылок, его мышцы окаменели.

– Черт, ты такая узкая... – простонал он, теряя контроль, который всегда так ревностно оберегал. – С ума сойти можно.

И затем он начал двигаться.

Это был грубый, бешеный ритм, продиктованный не нежностью, а отчаянием смертников. Каждый его толчок был сильным, глубоким, вбивающим ее в каменную стену. Томас держал ее за бедра, его сильные пальцы впивались в мягкую кожу так, что к утру там наверняка останутся темные, отчетливые синяки — его личные метки, следы его власти. Шлепки обнаженных тел, заглушаемые только ветром в кронах Могильника, эхом разлетались в узком пространстве между деревьями и стеной.

Она стонала, не в силах сдержать голос, кусая губы, чтобы не сорваться на крик, который мог долететь до лагеря. Каждое его движение отзывалось во всем теле электрическими разрядами. Она подавалась назад навстречу его ударам, требуя еще большей глубины, подстегивая его безумие собственным бесстыдством.

– Еще... Томас, сильнее...

– Куда сильнее, ты же разобьешься, – прохрипел он, но темп не сбавил, напротив — его рука скользнула вперед, грубо обхватила ее подбородок, запрокидывая ее лицо назад, чтобы видеть ее затуманенные похотью глаза. – Смотри на меня. Смотри на меня, слышишь?

Она скосила глаза, ловя его взгляд в лунном полумраке. В его зрачках отражалась первобытная тьма. Томас двигался с яростью загнанного зверя, который нашел свой единственный источник жизни и выпивал его до дна. Его пальцы на ее талии сжались еще сильнее, направляя каждый толчок с пугающей, выверенной точностью бегуна, знающего свои силы до последнего мускула.

Внутри нее нарастала тугая, невыносимая волна жара. Стены лабиринта, страх, гриверы, завтрашний день — все перестало существовать. Остался только этот темный угол, тяжелый запах ее собственного возбуждения и его пота, холодный камень под ладонями и разрывающий ее на части ритм.

– Томас... я сейчас...

– Давай, – он ускорил движения, превращая их в сплошную, сокрушительную лавину. Его голос сорвался на рычание у самого ее уха. – Кончай для меня. Прямо сейчас.

Оргазм накрыл ее внезапно и безжалостно, точно обвал каменных плит. Мышцы внутри нее сжались в судорожной, сладкой конвульсии, выбивая из легких весь воздух. Она закричала бы в голос, но Томас мгновенно перехватил ее губы своими, поглощая этот вскрик, разделяя с ней ее экстаз. Чувствуя, как ее тело пульсирует вокруг него, сжимая его тисками, он сделал еще три яростных, глубоких рывка и с глухим, хриплым стоном излился внутрь нее.

Его лоб уперся в ее мокрое от пота плечо. Он тяжело, прерывисто дышал, все еще удерживая ее прижатой к стене, не выходя из нее, словно боясь разорвать эту связь хоть на секунду.

Мир медленно возвращался на свои места.

Ветер шевелил листья плюща. Где-то вдалеке по-прежнему глухо ухал праздничный костер, звенел металл, слышался пьяный хохот парней, не подозревавших, что здесь, в тени колоссальных стен, двое людей только что вырвали у судьбы свою собственную, запретную жизнь.

Томас медленно, неохотно отстранился. Его дыхание постепенно выравнивалось, но руки все еще подрагивали, когда он помогал ей подняться и привести в порядок разорванную одежду. Он не отводил глаз, и в полумраке было видно, как переменилось его лицо: в нем больше не было той хищной, разрушительной злости, но осталась тихая, несокрушимая решимость.

Его пальцы — теперь уже осторожные, почти бережные — коснулись ее разбитой губы, затем спустились к шее, где багровел свежий след от его зубов.

– Больно? – спросил он тихо, и в этом вопросе прозвучал прежний, умный и заботливый Томас, который носил в себе груз ответственности за весь этот проклятый лагерь.

Она криво усмехнулась, перехватив его запястье, и прижалась губами к сбитым костяшкам его руки.

– Ни капли, Бегун.

Томас слабо улыбнулся — редкая, предназначенная только для нее улыбка, преобразившая его строгое лицо. Он притянул ее к себе, крепко обнимая, пряча ее лицо у себя на груди, под курткой, где гулко и мерно билось его сердце.

– Завтра я найду выход, – прошептал он ей в макушку, глядя куда-то вверх, на черные зубцы Лабиринта, за которыми поднимался туман. – Клянусь тебе. Я вытащу нас отсюда.

– Я знаю, – ответила она, слушая этот бешеный, неутомимый ритм в его груди.

Они стояли в тишине еще долго, слившись в единое целое, пока костер вдалеке медленно догорал, превращаясь в серый, остывающий пепел. За стенами глухо взвыл гривер, возвещая о наступлении глухой полночи, но здесь, в объятиях друг друга, им больше не было страшно.