Загородок

Дубовый стол из массива стоил, судя по документам в ящике, как подержанный «мерседес». На полированной поверхности не было ни пылинки — только тяжелая мраморная пепельница, в которую Григорий Ляхов демонстративно стряхивал пепел от тонкой сигареты, начисто игнорируя висевшую прямо над дверью табличку «Курение на территории образовательного учреждения строго запрещено».

Табличку он, впрочем, сам и повесил. Неделю назад, на правах директора.

Гриша откинулся на спинку кожаного кресла и потер переносицу. В отражении огромного панорамного окна, выходящего на вымощенный гранитом школьный двор, на него смотрел всё тот же Гриша: выцветшие татуировки, знакомый прищур, худи за несколько сотен тысяч рублей, поверх которого сегодня пришлось накинуть строгий графитовый пиджак. Внешне не изменилось ничего. Даже банковское приложение на телефоне — местном, черт его дери, приложении с непривычным логотипом — светило всё теми же девятизначными суммами. Денег было навалом. Авторитета — хоть отбавляй.

Не было только главного.

Он нажал на экран смартфона, вызывая поиск контактов. Вбил короткое: «Лера». Пусто. Вбил: «Никита». Ничего. Память упрямо подсовывала теплоту детской ладошки в руке, сонные утренние разговоры на кухне их московской квартиры, запах ее духов перед выходом на ковровую дорожку. Но этот чертов параллельный город — безупречный, залитый холодным солнцем, похожий на ожившую открытку, — словно стер их существование ластиком. Здесь Гриша Ляхов был не легендой трэпа и платиновым артистом, а внезапно свалившимся с неба тридцатилетним гением менеджмента, которого назначили руководить Первой столичной гимназией. И самое дикое заключалось в том, что у него, бляха-муха, получалось.

За две недели он разогнал половину взяточников из комиссии, выбил бюджет на новый спортивный комплекс и заставил трепетать весь городской департамент образования. Но каждую секунду внутри свербило: это не его жизнь. Это чужой, дурной, срежиссированный спектакль.

Дверь кабинета распахнулась без стука.

– Здорово, господин министр просвещения, – протянул вошедший, небрежно пнув створку кроссовком.

Артём Никитин выглядел так, будто только что сошел со сцены где-нибудь в «Адреналине», разве что вместо микрофона в руках у него была пластиковая папка с нотами. На шее покачивалась массивная цепь, а расстегнутая шелковая рубашка обнажала татуированную грудь.

– Никитин, ты берега не путай, – сухо отозвался Гриша, даже не поднимая глаз от отчетов. – Я тебе сколько раз говорил: сначала стучи, потом заходи. У меня тут, может, совещание с завучем по воспитательной работе.

– Завуч твоя, светлая ей память, меня на третьем этаже перекрестить попыталась, – ухмыльнулся Тёма, плюхаясь на диван для гостей и закидывая ноги на низкий столик. – Я им включил на уроке Шопена, а потом случайно врубил демку с нашего старого релиза, где бас пробивает перекрытия. У них там пятиклассник в обморок упал. Ну, или прозрел. Одно из двух.

Гриша наконец поднял взгляд и усмехнулся углом рта:

– Ты хоть детей не матери, Мопс. Нам тут только уголовки за развращение малолетних не хватало. Как урок-то прошел?

– Да как... – Тёма вздохнул, и сарказм на секунду сполз с его лица, обнажив глухую растерянность. – Ужасно, Гриш. Я стою у пианино, играю им трезвучия, они сидят с круглыми глазами и конспектируют. Я им говорю: «Чуваки, музыка — это когда внутри рвет, понимаете? Это не про циферки в тетрадке». А они мне: «Артем Дмитриевич, а какая тема следующего параграфа?» Дичь какая-то. Никакого кайфа. У меня на концертах стадионы прыгали в унисон, а тут я объясняю тринадцатилетним зумерам, что фа-диез отличается от соль-бемоля только в контексте лада.

– Ну так радуйся, холостяк, – с легкой горечью бросил Гриша. – Тебе семью кормить не надо. Живешь в пентхаусе, преподаешь по три часа в день, деньги капают. Чем плохо?

– Тем, что это не моя жизнь, Гриш, – тихо ответил Тёма, уставившись в окно. – И не твоя.

В этот момент дверь снова дернулась, но на этот раз ее не открыли, а буквально вынесли плечом. В кабинет влетел Анар Абдуллаев. Его стильный оверсайз-свитшот был подозрительно помят, волосы стояли дыбом, а на носу красовались очки без диоптрий, которые он, видимо, нацепил для пущей солидности.

– Всё. Пишите заявление. Я увольняюсь. Я иду работать на завод. Или в монастырь. Там хотя бы интернет нормальный, – выпалил Анар, тяжело дыша и сползая по косяку двери прямо на ковер.

– Абдуллаев, подъем, – скомандовал Гриша, не меняя невозмутимого тона. – Ты пачкаешь ковер за двести тысяч. Что опять стряслось? Тебя семиклассницы за автографом зажали?

– Какие автографы, Гриша?! – взвыл Анар, вскидывая руки к потолку. – Они меня спросили, почему я не могу обойти фаервол на школьном сервере, чтобы они могли крутить кейсы в игре! Я им говорю: «Дети, я звезда русскоязычного Твича! У меня онлайны были больше, чем население этого вашего недоделанного города!» Знаешь, что они мне ответили? «Анатолий Рафаэльевич, перестаньте бредить, поставьте нам зачет по базам данных».

Тёма громко и безжалостно заржал.

– Анатолий Рафаэльевич? Серьезно? Тебя тут так зовут по документам?

– Да пошли вы оба! – Анар поднялся, нервно отряхивая штаны, и упал в соседнее кресло. – Я шучу, конечно. Потому что если я перестану шутить, я выйду в это панорамное окно головой вперед. Вы вообще понимаете, что происходит? Мы третью неделю в каком-то дурдоме! Где стримы? Где чат? Где мои любимые донаты с оскорблениями моей матушки каждые три секунды? Я открываю комп в кабинете информатики, а там вместо ОБС — методичка по Паскалю! Паскалю, Гриша! На нем динозавры код писали перед тем, как вымереть!

– Зато ты при деле, – заметил Гриша, туша сигарету. – Несешь свет знаний подрастающему поколению.

– Я несу исключительно панические атаки, – отрезал Анар, нервно дергая ногой. – Я сегодня от безысходности начал объяснять восьмому «Б», как правильно байтить аудиторию на комменты в Тиктоке. Они записали каждое слово. Кажется, староста класса завтра запускает свой скам-проект. Меня посадят, точно вам говорю. Директор, прикрой, а? Мы же кореша.

– Я тебя сам первый посажу, чтоб показатели раскрываемости в районе поднять, – хмыкнул Гриша, но тут же помрачнел.

Он встал из-за стола, подошел к сейфу, встроенному в стену за картиной с изображением какого-то местного исторического деятеля, быстро набрал код и достал оттуда тяжелую черную папку без маркировок.

Оба — и Тёма, и Анар — моментально замолчали. Воздух в кабинете словно стал плотнее. Они знали этот взгляд Буды: когда шутки кончались, Гриша превращался в того самого несгибаемого лидера, который в их родном мире мог разрулить любую проблему — от сорванного тура до разборок с криминальными авторитетами.

– Так, клоуны, цирк окончен, – произнес Гриша, бросая папку на стол перед друзьями. – Слушайте сюда.

Тёма подался вперед, прищурившись:

– Что это?

– Это личное дело предыдущего директора, – Гриша постучал пальцем по картонной обложке. – Того, который сидел в этом кресле до меня. Знаете, куда он делся?

– Ушел на пенсию? Перевелся в министерство? – предположил Анар, нервно поправляя очки.

– Пропал без вести. Прямо из этого кабинета. Ровно за сутки до того, как мы втроем очнулись в здешнем отеле с ключами от квартир и трудовыми книжками в карманах.

В кабинете повисла звенящая тишина. С улицы доносились далекие крики школьников, играющих в футбол на новом поле, но здесь, на четвертом этаже, казалось, замерло само время.

– Я поднял городские архивы, – продолжил Гриша, медленно меряя шагами пространство между окном и столом. – Денег у меня тут, как вы поняли, неограниченно, связей тоже хватает. Местные чиновники смотрят мне в рот. Я нанял пару частных ищеек, чтобы пробили саму эту гимназию. Парни, это не просто школа. Здание построили в конце девятнадцатого века на месте какого-то разлома. Местные легенды говорят про «проколы пространства». Предыдущий директор — некий професор Соколов — тридцать лет изучал аномалии и квантовую физику, прикрываясь педагогической деятельностью.

– Хочешь сказать, дед строил портал в подвале? – недоверчиво хмыкнул Тёма, но в его голосе уже не было прежней насмешливости. – Гриш, звучит как сюжет второсортного сериала.

– Мне плевать, как это звучит, Никитин, – жестко оборвал его Гриша, повернувшись к нему всем корпусом. Глаза рэпера опасно блеснули. – У меня дома сын растет. Ему отец нужен, понимаешь? Не директор года, не лучший управленец этого гребаного маня-мира, а отец. Лера там одна с ума сходит, думая, куда я делся. А мы тут сидим, уроки ведем, чаи гоняем и шутки шутим про Паскаль.

Анар виновато опустил глаза. Вся его напускная дурашливость мгновенно испарилась.

– Гриш... мы понимаем. Просто страшно, пиздец как. Шутить проще, чем думать, что мы тут навсегда останемся.

– Навсегда мы тут не останемся, – отрезал Буда. – Я эту гимназию по кирпичам разберу, если понадобится. Короче, слушайте расклад. В архиве Соколова есть чертежи. Под нашим главным корпусом, под старым бомбоубежищем, есть нулевой уровень. На планах БТИ его нет, но вход замурован в подсобке кабинета музыки.

Тёма удивленно вскинул брови:

– В моей подсобке? Где сломанные аккордеоны лежат?

– Именно там. Ключ Соколов держал в сейфе. Я его нашел вчера вечером, за фальшпанелью.

Гриша вытащил из кармана пиджака странный предмет — массивный латунный ключ, покрытый замысловатой резьбой и какими-то символами, больше похожими на микросхемы, чем на старинные узоры.

– Сегодня в шесть вечера заканчиваются последние факультативы, – Гриша посмотрел на часы. – Охрану я предупредил: у нас внеплановая инспекция подвальных помещений на предмет пожарной безопасности. Ни одна живая душа в здание не войдет.

– И что мы там ищем? – спросил Анар, сглатывая ком в горле. – Большую красную кнопку «Вернуться на Твич»?

– Мы ищем установку, которую этот старый хрыч собирал тридцать лет, – спокойно ответил Гриша. – И записи. Ты, Анар, у нас гений компьютеров — вот и покажешь, на что способен твой мозг без чата с донатами. Твоя задача — взломать терминал, если он там есть, и понять, как запустить обратный процесс.

– А я что делаю? – подал голос Тёма.

– А ты, Артем Дмитриевич, берешь монтировку и идешь первым, – криво усмехнулся Гриша. – Твоя музыкальная чуйка должна нам подсказать, когда бас начнет резонировать с пространством.

– Очень смешно, Ляхов. Прямо обхохочешься, – проворчал Тёма, но в его позе появилась собранность, знакомая по тяжелым дням в турах, когда спать приходилось по два часа в сутки, а работать — на пределе сил.

За окном прозвенел звонок. Громкий, дребезжащий, отмеряющий конец очередного урока. По коридорам гимназии мгновенно разнесся топот сотен ног, детские крики, смех и обрывки разговоров. Мир за стенами кабинета продолжал жить своей идеальной, размеренной и совершенно чужой жизнью.

Гриша подошел к столу, запер папку обратно в сейф и повернул ключ.

– Всё, педагоги, марш по рабочим местам, – бросил он через плечо, снова надевая маску высокомерного и непоколебимого директора. – Досиживаем смену без эксцессов. Никитин, не ставь двоек за отсутствие слуха, это генетика. Анар, не учи детей финансовым пирамидам. Встречаемся ровно в восемнадцать ноль-ноль в подсобке музыки.

– Есть, товарищ директор, – тихо сказал Анар, поднимаясь с кресла. На его лице впервые за все время мелькнула искренняя, почти злая решимость. – Пойду пока объясню этим спиногрызам, как перезагрузить сервер, если он намертво завис. Пригодится.

– Давай, двигай, – кивнул Гриша.

Когда друзья вышли, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, Гриша снова остался один. Он подошел к окну и прижал ладонь к холодному стеклу.

– Подожди еще немного, Лер, – прошептал он в тишину роскошного кабинета, глядя куда-то далеко за горизонт незнакомого неба. – Я скоро буду. Мы вернемся.

Он резко развернулся, поправил пиджак и нажал кнопку селектора на столе:

– Светлана Игоревна, принесите мне кофе и отчет по успеваемости девятых классов. И поживее, у нас мало времени.