Осмотр и его последствия

Больничный коридор встретил Антона Шастуна запахом хлорки, дешёвого спиртового антисептика и застарелой человеческой тревоги. Сидя на скрипучем дерматиновом банкетке, он то и дело перебирал длинными пальцами, на которых позвякивали привычные серебряные кольца, и нервно отбивал носком кроссовка рваный ритм. Из-за монотонного гула чужих голосов, шарканья бахил и редких детских вскриков этот стук тонул в общем шуме, но внутри самого Антона отдавался гулким набатом прямо под ребрами.

Медосмотр. Банальная, казалось бы, формальность для устройства на работу мечты, превратившаяся в девять кругов персонального ада. Карточка была почти заполнена: окулист, терапевт, хирург, флюорография — везде стояли заветные треугольные штампы «Годен». Оставался последний кабинет. Самый постыдный. Самый идиотский и вызывающий липкий, неприятный озноб где-то в районе солнечного сплетения.

Уролог.

Антон понятия не имел, что именно там делают при стандартном профотборе. В воображении услужливо всплывали самые дикие картины из дурацких анекдотов и интернет-форумов, отчего уши начинали предательски гореть. Он ведь привык защищаться: шутками, флиртом, иронией, лёгкой придурковатостью и широкой обезоруживающей улыбкой. При росте в почти два метра и развороте плеч легко было казаться уверенным хозяином положения, но сейчас его рост казался ему не преимуществом, а нелепым недостатком. Как будто такое огромное тело просто физически невозможно спрятать, уменьшить или растворить в воздухе.

Под тонкой тканью свободной кофты и обтягивающей черной футболки закололо от внезапного прилива жара. Он закусил нижнюю губу — привычно, почти до крови, обдирая зубами тонкую шелушащуюся кожицу.

– Следующий у нас... – Дверь кабинета под номером триста четыре приоткрылась, и наружу выглянула молоденькая медсестра в голубом медицинском костюме. В руке она держала пачку карт. – Шастун. Есть такой?

Антон вздрогнул всем телом, словно его поймали на месте преступления, и резко вскинул голову. Из-за спины девушки на миг показался предыдущий посетитель — помятый мужик средних лет, который выскочил в коридор с таким выражением лица, будто только что чудом избежал гильотины. Шастун судорожно сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло.

– Д-да, – сипло выдавил он, поднимаясь во весь свой колоссальный рост.

– Проходите, – бросила медсестра и исчезла за дверью.

«Нет бы развернуться и уйти, – пронеслось в голове. – Сказать, что работа подождет. Что можно найти контору, где плевать на анализы и штампы...»

Но здравый смысл взял верх над паникой. Шастун опустил взгляд в пол, втянул длинную шею в плечи, пытаясь казаться хотя бы немного компактнее, и толкнул тяжелую дверь.

Внутри кабинета пахло иначе, чем в коридоре. Здесь витал едва уловимый, но отчетливый аромат дорогого мужского парфюма — с нотами кедра и холодного можжевельника, напрочь перебивавший больничную тоску. Окно было распахнуто на микропроветривание, и свежий весенний воздух покачивал жалюзи.

За массивным столом в глубине комнаты сидел врач.

Антон невольно замер, споткнувшись о порог. Перед ним был мужчина лет тридцати с небольшим. Идеально уложенные темные, почти кофейные волосы обрамляли породистое, точеное лицо с аристократической бледностью. Тонкие черты, холодный, расчетливый разрез глаз цвета пасмурного мартовского неба. На тонком прямом носу сидели очки в лаконичной металлической оправе, хотя в их медицинской необходимости Антон усомнился бы с первого взгляда — слишком уж бутафорски и веско они подчеркивали статус владельца.

Белоснежный халат сидел на мужчине так, будто был сшит лучшим портным на заказ: широкая линия крепких плеч, узкие бедра, безупречная осанка. От врача веяло такой монументальной сдержанностью и дисциплиной, что Шастуну мгновенно захотелось вытянуться по струнке.

– Закройте дверь плотнее, дует, – не поднимая глаз от истории болезни, произнес мужчина. Голос оказался глубоким, бархатистым, с легкой металлической хрипотцой, от которой по позвоночнику Антона побежали мурашки.

– Здрасьте, – пробормотал Антон, торопливо захлопывая створку и делая пару неуверенных шагов вперед.

Медсестра тем временем собрала свои папки со стола, кивнула доктору и, бросив на Шастуна слегка сочувственный взгляд, выскользнула во внутреннюю смежную комнату, оставив их наедине.

Попов Арсений Сергеевич — именно так гласила строгая пластиковая табличка на груди врача — наконец отложил ручку, снял очки, положив их на кожаный ежедневник, и поднял взгляд. Холодные сапфировые глаза медленно, с профессиональной дотошностью скользнули по Антону: от взъерошенной темно-русой копны кудрей, через широкие плечи и рельефную грудь, обтянутую тонким хлопком, вниз к расклешенным джинсам, и снова наверх, задержавшись на нервно покусанных, пухлых губах парня.

– Шастун Антон Андреевич, – констатировал Арсений Сергеевич, взяв его карту в длинные, ухоженные пальцы. – Двадцать три года. Медосмотр для трудоустройства.

– Да, всё так, – попытался улыбнуться Антон, но губы слушались плохо, превращая привычное обаяние в жалкую судорогу. – Решил вот... напоследок заглянуть. Самое вкусное на десерт, так сказать.

Попов даже бровью не повел на эту жалкую попытку пошутить. Лишь уголок его тонких губ дрогнул, но не в улыбке, а скорее в выражении снисходительного терпения, с каким взрослые слушают глупости капризных детей.

– В урологии нет ничего вкусного, Шастун, – сухо парировал врач, раскрывая карточку. – Если, конечно, у вас нет специфических девиаций, о которых нам стоило бы знать заранее.

– Нет-нет, боже упаси, никаких девиаций, чисто формальность, – замахал руками Антон, с ужасом понимая, что его колючий язык, обычно выручавший в любых переделках, сейчас ведет его прямиком в пропасть.

– Прекрасно. Жалобы есть? Боли при мочеиспускании, резь, выделения, дискомфорт внизу живота или в паху?

– Никаких. Здоров как бык. Честное слово, доктор, можно просто печать поставить, и я побежал? У меня там метро, собеседование, жизнь горит...

Арсений Сергеевич медленно откинулся на спинку кресла. Ткань халата натянулась на его крепкой груди. Он посмотрел на Антона снизу вверх, но Шастун почему-то почувствовал себя крошечным жуком под микроскопом. В этом взгляде читалось железное превосходство опыта, возраста и абсолютной власти в пределах этих четырех стен.

– Шастун, я работаю здесь не для того, чтобы торговать чернилами на ваших бумажках, – отчеканил Попов с ледяным спокойствием. – Моя подпись гарантирует, что вы пригодны к исполнению обязанностей и не свалитесь через неделю с острым простатитом или запущенной инфекцией. Так что умерьте свой юношеский пыл и следуйте инструкциям.

Антон сглотнул ком, застрявший в горле. Возразить было нечего. Аура Арсения Сергеевича давила с такой непререкаемой силой, что все колкости растворились без следа.

– Хорошо, – сдался парень, опуская зеленые глаза.

– Проходите за ширму. Снимайте обувь, брюки и нижнее белье. Футболку поднимите до уровня груди. На кушетке лежит одноразовая пеленка — ложитесь на спину, ноги согните в коленях и разведите. Я подойду через минуту.

Каждое слово врача звучало как выстрел. У Антона зашумело в ушах. Раздеться? Полностью? Перед этим холеным, идеальным мужчиной, от одного присутствия которого и так поджилки тряслись?

На негнущихся ногах парень шагнул за белую медицинскую ширму. Отгороженный от цепкого взгляда Попова, он судорожно вздохнул, пытаясь унять бешеный пульс. Пальцы предательски дрожали, когда он расшнуровывал кеды, а затем расстегивал пуговицу на джинсах. Ткань соскользнула вниз, за ней последовало белье. Антон остался абсолютно голым ниже пояса.

Прохладный воздух кабинета тут же коснулся разгоряченной, чувствительной кожи. Шастун был сложен великолепно — гладкие, бесконечно длинные ноги с аккуратным рельефом мышц, узкая талия, подтянутый живот с едва заметной дорожкой светлых волосков, ведущей вниз. Но сейчас он чувствовал себя ощипанным цыпленком. Сгорая от жгучего стыда, Антон забрался на высокую кушетку, постелив шуршащую простыню, и лег, уставившись в белый потолок. Он послушно согнул колени, но развести их шире, чем на пару сантиметров, моральных сил не хватило — мышцы свело спазмом защитной реакции.

Послышался глухой, отвратительно отчетливый щелчок: Арсений Сергеевич натягивал латексные перчатки.

Шаги врача были неслышными, мягкими. Когда его высокая фигура выросла рядом с кушеткой, Антон зажмурился.

– Шастун, откройте глаза, – раздался над ним ровный голос Попова. – И расслабьтесь. Вы не на эшафоте.

Антон неохотно разомкнул веки. Доктор стоял над ним, поправляя манжету перчатки. Вблизи его глаза казались еще более прозрачными и нереально синими. В них не было насмешки — только стерильная, пугающая сосредоточенность.

– Ноги разведите шире, – скомандовал Арсений, и, не дожидаясь реакции оцепеневшего пациента, сам мягко, но настойчиво коснулся его коленей с внутренней стороны, разводя их в стороны.

Прикосновение даже через тонкий латекс обожгло кожу. Антон шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы, вжимаясь затылком в тонкую подушку.

– Дышите ровнее, – бросил Попов.

Его пальцы легли на нижнюю часть живота парня. Сначала это была обычная поверхностная пальпация: Арсений проминал упругие мышцы пресса, двигаясь к паховым складкам. Движения были уверенными, точными, отточенными годами практики.

– Здесь не больно? – пальцы чуть сильнее надавили над лобком.

– Н-нет... – выдавил Антон, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и шею с ключицами.

– Лимфоузлы в норме, не увеличены, – пробормотал врач словно сам себе.

А затем его руки опустились ниже.

Антон рефлекторно дернулся, когда прохладные пальцы в перчатках обхватили его мошонку. Это было невыносимо странно. Прикосновения были подчеркнуто медицинскими, холодными, профессиональными, но нервные окончания Шастуна, не привыкшие к подобному вторжению чужого человека, посылали в мозг целую бурю противоречивых сигналов. Тело предательски отзывалось на чужое тепло: дыхание сбилось, соски под задранной футболкой затвердели от волнения и сквозняка, а в паху начало опасно покалывать.

Арсений Сергеевич методично пальпировал ткани, проверяя наличие варикоцеле и правильность анатомического строения. Его лицо оставалось маской античной скульптуры. Ни одной лишней эмоции, ни единого намека на смущение. Он слегка приподнял член Антона, осматривая крайнюю плоть и наружное отверстие уретры.

– Выделений утром не замечали?

– Нет, правда, ничего не было, – почти простонал Антон, мечтая провалиться сквозь кушетку, этаж и земную кору.

– Всё чисто, воспалительных процессов визуально не наблюдается, – заключил Попов, отпуская его плоть. Антон с облегчением выдохнул, решив, что пытка окончена, и уже дернулся свести ноги, но рука врача в перчатке легла ему на бедро, железной хваткой удерживая на месте.

– Это еще не всё, Антон Андреевич, – негромко, с едва уловимой интонацией превосходства произнес Арсений. – Повернитесь на правый бок. Спиной ко мне. Колени подтяните к груди.

Шастун замер. Сердце ухнуло куда-то в район желудка.

– Зачем?.. – осипшим голосом спросил он, хотя ужасная догадка уже набатом стучала в висках.

– Пальцевое ректальное исследование простаты, – невозмутимо пояснил Попов, словно зачитывал прогноз погоды. – Входит в стандартный расширенный протокол осмотра вашей возрастной группы при определенных категориях допуска. Поворачивайтесь.

– Доктор, пожалуйста... – в голосе Антона прорезалась настоящая, неподдельная мольба. Он повернул голову, глядя на врача снизу вверх полными ужаса зелеными глазами. – Может, не надо? Ну я же молодой, у меня ничего не болит, всё отлично работает! Клянусь!

Арсений Сергеевич слегка наклонился, оперевшись ладонью о край кушетки. Его холодное лицо оказалось непозволительно близко к лицу Шастуна. Антон почувствовал ментоловый запах чужого дыхания.

– Шастун, – очень тихо, но с нажимом произнес Попов, и в его синих глазах блеснула опасная искра. – Мы можем закончить это прямо сейчас. Я напишу в карте «отказ от осмотра», и ни в какую компанию вас не примут. Либо вы молча повернетесь, потерпите ровно тридцать секунд и уйдете отсюда с чистой совестью и всеми печатями. Выбирайте. Дисциплина — полезный навык для взрослой жизни, пора бы его освоить.

Антон зажмурился, чувствуя, как от стыда пылают даже кончики пальцев на ногах. Проклятый педант. Проклятый, невыносимо красивый и холодный доктор.

– Ладно, – глухо бросил Шастун.

Он неловко перевалился на бок, шурша пеленкой, и сжался в позу эмбриона, подтягивая длинные худые ноги к животу. Он лежал спиной к врачу, ощущая себя абсолютно беззащитным, обнаженным до самого нутра. Его круглая, упругая задница была полностью открыта взору Арсения.

Послышался тихий щелчок дозатора — звук выдавливаемого геля-лубриканта. Это добило остатки психологической брони Антона. Он вцепился пальцами в край кушетки так, что побелели костяшки, и уткнулся носом в свое плечо.

– Глубокий вдох, Антон, – раздался над ухом спокойный приказ Попова. – И выдох. Не зажимайтесь, иначе сделаете себе только хуже.

Шастун попытался сделать вдох, но в этот момент пальцы врача мягко раздвинули его ягодицы, а прохладная, скользкая подушечка указательного пальца уперлась в анус.

– Мгх... – вырвался из горла Антона придушенный стон.

– Дышите, – настойчиво повторил Арсений.

Палец, обильно смазанный прозрачным гелем, плавно, с мягким непреклонным давлением протолкнулся сквозь плотное сопротивление сфинктера. Ощущение было чудовищно ярким, обжигающим и непривычным. Внутренняя плоть Антона — горячая, узкая и бархатистая — сжалась вокруг латекса железным кольцом, пытаясь вытолкнуть инородный предмет.

– Расслабьтесь, Шастун. Не заставляйте меня применять силу, – негромко произнес Попов. Его свободная рука легла на поясницу парня, слегка огладив рельефную мышцу и мягко прижав его к кушетке, чтобы зафиксировать. Это простое прикосновение внезапно подействовало успокаивающе.

Антон судорожно выдохнул, стараясь отпустить зажим. Палец врача продвинулся глубже, на всю длину, исследуя прямую кишку. Несколько секунд Попов совершал круговые, давящие движения, ощупывая доли предстательной железы.

В какой-то момент пальцы коснулись особенно чувствительной точки. Внизу живота Антона взорвалась слепящая вспышка электрического тока, отдавшись сладкой, острой болью прямо в основание члена. Бедра парня мелко дрогнули, он судорожно выгнул спину, закусив кофту зубами, чтобы не застонать в голос.

– Доли симметричны, эластичные, безболезненные, – констатировал Попов, и в его голосе Антону послышалась едва уловимая хрипота.

Врач плавно извлек палец. Чувство пустоты и растекшегося внутри тепла накатило одновременно со стыдом. Послышался шорох бумажной салфетки — Арсений аккуратно стер остатки геля с кожи между ягодиц Антона, затем последовал звук снимаемых и летящих в урну перчаток.

– Всё. Вставайте, одевайтесь.

Антон не помнил, как слетел с кушетки. Натягивая белье и джинсы за ширмой, он едва попадал ногами в штанины. Руки тряслись, в висках пульсировало, а задница до сих пор горела фантомным ощущением чужого присутствия. Он торопливо оправил футболку, сунул ноги в кеды и, глубоко вздохнув, вышел из-за перегородки.

Арсений Сергеевич уже сидел за столом. Очки снова были на носу, халат безупречно расправлен. Ничто в его облике не напоминало о том, что минуту назад его рука была глубоко внутри этого долговязого парня. Врач размашисто черкал что-то в медицинской книжке.

Шастун подошел к столу, переминаясь с ноги на ногу и упорно глядя в сторону жалюзи.

– Держите, – Попов протянул ему карточку.

Антон взял документ. На белом листе красовалась четкая синяя печать: «Годен. Патологий не выявлено», скрепленная витиеватой личной подписью врача.

– Спасибо, – буркнул Антон, разворачиваясь к выходу со скоростью света.

– Шастун, – окликнул его Арсений.

Парень замер, взявшись за дверную ручку, и через плечо посмотрел на доктора.

Попов смотрел на него поверх очков. На этот раз в глубине его холодных сапфировых глаз плясали черти, а на тонких губах играла легкая, почти невидимая, но абсолютно не двусмысленная полуулыбка.

– У вас отличный тонус мышц, Антон Андреевич. Берегите здоровье. И... не опаздывайте на собеседование.

Антон вспыхнул новой волной неконтролируемого румянца, коротко кивнул и буквально вывалился в прохладный коридор, захлопнув за собой дверь. Прислонившись спиной к крашеной стене, он прижал прохладную бумагу карты к горящей щеке и тяжело выдохнул.

Медосмотр был пройден. Но почему-то Шастун был абсолютно уверен, что образ этого ледяного, безупречного уролога в очках будет преследовать его еще очень, очень долго.