Ревность, но чего ради

В лабораториях Снежнограда всегда пахло озоном, едкими реагентами и вечной мерзлотой. Для большинства людей этот запах был невыносим, но Митя чувствовал себя здесь как рыба в воде. По крайней мере, когда у него было настроение. А вот когда муза улетучивалась — а случалось это с завидной регулярностью, — гениальный исследователь превращался в сущее стихийное бедствие.

Он был жизненно важен для исследовательского корпуса Фатуи. Его формулы оживляли сложнейшие механизмы, его расчеты берегли жизни десятков оперативников. И именно поэтому к Мите приставили надзирателя. Телохранителя, соглядатая и поводыря в одном лице — майора Валерия.

Митя любил его до дрожи в кончиках пальцев.

Это было глупо, иррационально и совершенно ненаучно, но каждый раз, когда майор нависал над ним своей массивной, высокой фигурой, когда фиолетовые глаза буравили уставшим, строгим взглядом, у Мити перехватывало дыхание. Он восхищался Валерием: его непоколебимой пунктуальностью, выправкой, железной дисциплиной и тем, как смертоносно и плавно он двигался в бою. А по ночам, оставаясь один в своей холодной казенной квартире, Митя утыкался лицом в подушку, закусывал ткань до треска и представлял, как эти тяжелые, мозолистые руки прижимают его к матрасу. Он стонал от собственных нетерпеливых ласк, задыхаясь от фантазий, в которых серьезный и сдержанный майор терял всякий самоконтроль, шепча его имя с сумасшедшей нежностью.

Но наяву Мите доставались лишь крохи. И чтобы заполучить хотя бы их, приходилось изощряться.

Митя сбегал. Бросал реторты, оставлял на столе записку вроде «ушел искать гармонию мироздания» и растворялся на заснеженных улицах города. Он прятался в неприметных кофейнях или на набережной, прекрасно зная: Валерий перероет весь Снежноград, но найдет его. И когда майор находил — хмурый, с темными прядями, припорошенными инеем, — он ворчал, читал нотации по уставу, но брал Митю за локоть и вел обратно.

В дни затишья Митя нагло оккупировал кабинет майора, усаживался на край стола, болтая ногами, и трещал без умолку обо всем на свете, заставляя Валерия то и дело тереть переносицу и тяжело вздыхать. Митя выпрашивал совместные обеды в ресторанах, вытягивал его в театр, и Валерий, скрипя зубами и ссылаясь на протокол безопасности, все же уступал. Мите этого хватало. Это была иллюзия близости, но она грела лучше любого пиро-механизма.

А потом из Фонтейна прибыла Акана.

Она появилась на плацу как гром среди ясного неба. Дуэлянтка, приглашенная для обмена опытом и обучения молодых бойцов меткости. Акана была великолепна: высокая, грациозная, с поджарым телом хищницы и копной медно-рыжих волос, стянутых в тугой пучок. Глаза ее отливали глубокой морской синевой, а наряд приковывал взгляды даже самых стойких солдат. Рубашка с глубокими вырезами, дерзко короткие шорты, легкая накидка на плечах, узорчатые колготки и высокие сапоги на каблуках, отбивавшие по брусчатке уверенный, хищный ритм. Из винтовки она стреляла безупречно, не оставляя мишеням ни единого шанса.

В первый же день Акана познакомилась с Валерием. И между ними мгновенно возникло то неуловимое взаимопонимание, свойственное профессиональным военным. То, чего Митя, вечно витающий в облаках науки, разделить не мог.

Поначалу Митя убеждал себя, что ревновать глупо. Это просто работа. Она скоро уедет обратно в свой сырой Фонтейн, оставив Снежную в покое. Но дни шли, а ситуация лишь ухудшалась. Валерий и Акана стали проводить совместные тренировки новобранцев. Затем их начали отправлять на парные зачистки и патрулирования, где они действовали с пугающей, выверенной синхронностью.

Последней каплей для Мити стал обычный серый вторник. Решив прогуляться в дальний переулок Снежнограда, к крошечному ларьку со знаменитым обжигающим кофе, он замер за углом. У прилавка стояли Валерий и Акана. Девушка что-то весело рассказывала, активно жестикулируя, а майор… майор смотрел на нее и едва заметно, уголками губ, улыбался. Спокойно, непринужденно. Митю словно окатило ледяной водой из проруби. Ему Валерий никогда так не улыбался — лишь устало хмурился или закатывал глаза.

В лаборатории все стало еще хуже. Один из лаборантов за обедом мечтательно протянул:

– А майор-то наш с фонтейнской гостьей спелся. Видели, как смотрят друг на друга? Идеальная была бы пара, честное слово. И ростом под стать, и хватка железная.

Митя тогда побелел. Пальцы сжались на стеклянной мензурке так, что та треснула. Не говоря ни слова, он просто сгреб свои записи, накинул пальто и вышел вон, хлопнув дверью прямо посреди рабочего дня.

Он ожидал погони. Был уверен, что не пройдет и получаса, как тяжелая поступь майора раздастся на лестнице его доходного дома, дверь распахнется, и Валерий сухо прикажет вернуться к долгу.

Никто не пришел. Ни через час, ни до самого вечера.

Лежа в холодной постели и глядя в потолок, Митя сгорал от обиды и унижения. Любовь, долгие месяцы согревавшая изнутри, теперь жгла ребра раскаленной золой. Он решил бороться. Если майор не замечает его сам, нужно напомнить о себе.

Началось все с пекарни. Митя встал ни свет ни заря, обошел полгорода ради уютного заведения на углу, где они однажды с Валерием пережидали метель. Майор был сластеной — это была его тщательно скрываемая тайна. Митя купил целый пакет слоеных булочек с брусникой и нежным сливочным кремом.

В штаб он прокрался тайком. Валерий сидел за столом, заваленным рапортами, без кителя, в одной застегнутой на все пуговицы рубашке.

– Это тебе, – буркнул Митя, ставя шуршащий кулек прямо на стопку бумаг. – Чтобы мозги от отчетов не засохли.

Валерий удивленно поднял темные брови, окинул взглядом угощение, затем Митю:

– Спасибо, Дмитрий. Это… неожиданно.

– Ешь, пока свежее, – Митя натянуто улыбнулся и поспешил к выходу, надеясь на продолжение разговора, но в дверях едва не врезался в Акану.

Она пахла морозным воздухом и дорогими духами.

– Доброе утро, Митя, – мягко произнесла дуэлянтка, посторонившись.

– Доброе, – сдавленно бросил он, проскользнул мимо и сбежал, слыша, как за его спиной звонкий голос Аканы уже обращается к Валерию с обсуждением утреннего смотра.

Второй попыткой стал театр. Митя потратил половину жалованья на два билета в партер на премьеру драмы столичной труппы. Он подошел к Валерию прямо посреди коридора штаба, протянул контрамарки и, глядя в фиолетовые глаза со всей дерзостью, на какую был способен, заявил, что отказаться тот не имеет права. Валерий долго сверялся со своим безупречным ежедневником, хмурился, взвешивал что-то в уме, но в итоге коротко кивнул:

– Хорошо. В девятнадцать ноль-ноль я буду у входа.

Митя выгладил лучшую рубашку. Он пришел за двадцать минут до начала. Зрители проходили мимо, звенел первый звонок, затем второй, третий. Двери в зал закрылись. Зазвучала увертюра.

Митя просидел все действие в одиночестве. Бархатное кресло рядом с ним оставалось пустовать, словно насмешка. Он не слышал ни реплик актеров, не видел декораций — лишь пустоту внутри.

На следующее утро Валерий нашел его в лаборатории. Лицо майора было непроницаемым, но в глубине глаз плескалась досада.

– Дмитрий, прошу прощения за вчерашнее, – он выложил на стол увесистый мешочек с морой. – Возмещаю стоимость твоего билета. Нас с Аканой срочно перебросили на южный аванпост, группа разбойников пыталась перехватить конвой. Связи не было.

«Нас с Аканой».

Снова она.

– Забери свои деньги, майор, – холодно отозвался Митя, не поднимая взгляда от микроскопа. – Они мне не нужны.

– Дмитрий, это приказ командира части, а не моя прихоть…

– Я сказал, забери! – сорвался ученый, и Валерий, помедлив, молча сгреб монеты и вышел.

Отчаяние толкнуло Митю на последний, глупейший шаг. На следующий день он демонстративно ушел со службы в десять утра, оставив лабораторию нараспашку. Он нарочно шел не таясь, уверенный: Валерий сорвется, бросит все дела и поймает его на площади. Вернет. Прижмет к стене в темном закоулке и отчитает так, что искры из глаз посыплются.

Но вместо майора через полчаса к нему подошел молодой рядовой Фатуи. Запыхавшийся, перепуганный паренек отдал честь:

– Господин ученый! Майор Валерий приказал сопроводить вас на рабочее место. Он сам не может, они с госпожой Аканой на полигоне принимают зачет по стрельбе.

Митя посмотрел на солдата пустым, мертвым взглядом.

– Скажи своему майору, – прошептал он, – что я ушел домой. И если ему плевать, то мне тем более.

Рядовой опешил, а Митя развернулся и побрел прочь. Его никто не окликнул. Никто не погнался следом.

Вся следующая ночь превратилась в сущий кошмар. Митя не сомкнул глаз. Он ворочался на смятых простынях, кусал губы, а перед внутренним взором стояли они: высокая, ослепительная Акана и статный, могучий Валерий. Они идеально дополняли друг друга. Два воина, два образца дисциплины и силы. А кто был он? Невротичный ученый с бледным лицом, вздорным характером и вечными капризами. Жалкий, бесполезный со своими неуместными чувствами.

К утру у Мити поднялась температура от нервного истощения. Тело ломило, голова раскалывалась. Он не пошел в лабораторию. Ему казалось, что он потерял не просто музу, а сам смысл просыпаться по утрам. Весь день прошел в липком, сером полузабытьи.

На Снежноград опустилась глубокая морозная ночь. За окном выла метель, лунный свет едва пробивался сквозь ледяные узоры на стекле.

Внезапно тишину квартиры разорвал резкий, требовательный стук в дверь.

Митя вздрогнул. Он с трудом сполз с кровати, путаясь в полах длинной, безразмерной ночной рубахи, которая свисала почти до колен, обнажая худые ключицы. Волосы спутались и торчали во все стороны, под лиловыми глазами залегли темные круги, лицо осунулось.

Не спрашивая «кто там», совершенно равнодушный к тому, кто мог прийти в такой час, он повернул защелку и распахнул дверь.

И замер, широко распахнув глаза.

На пороге стоял Валерий.

Но в каком виде! Тяжелый офицерский мундир отсутствовал — майор был в одной темной форменной рубахе, разодранной на плече. Темные волосы промокли от тающего снега и прилипли ко лбу. Половина лица была залита темной, уже запекающейся кровью, стекавшей из рассечения у виска. Нижняя губа была разбита и распухла. Он тяжело, хрипло дышал, опираясь рукой о дверной косяк, и пар вырывался из его рта клубами.

Они оба выглядели отвратительно: один — бледный призрак в помятой рубахе, другой — израненный боевой зверь. Но в этой картине было что-то оглушительно интимное.

– Где… ты был? – выдавил Валерий, тяжело переводя дыхание. Фиолетовые глаза лихорадочно ощупывали Митю с ног до головы, словно проверяя на целостность. – Целый день… в лаборатории пусто…

Митя потерял дар речи. Страх за этого невыносимого человека мигом вытеснил всю накопленную обиду.

– Где я был?! – голос Мити сорвался на визг. – Да на тебя посмотри! Что с тобой произошло?! Заходи, идиот, заходи немедленно!

Он схватил майора за здоровую руку и буквально втащил в прихожую, захлопнув дверь перед носом воющей метели. Валерий покачнулся, но удержался на ногах. Митя, суетясь и спотыкаясь, повел его на кухню, усадил на единственный крепкий стул и бросился к аптечке.

Руки дрожали так, что склянки со спиртом и обеззараживающим составом звенели друг о друга.

– Сиди смирно, – пробормотал Митя, подтаскивая второй стул и садясь прямо напротив.

Валерий послушно замер. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он молча наблюдал за тем, как ученый смачивает чистую ткань спиртом, как подрагивают его бледные пальцы.

– Шипеть будешь — привяжу к стулу, – предупредил Митя и осторожно прижал ткань к рассеченному лбу.

Валерий лишь дернул челюстью, не издав ни звука.

– Засада, – глухо произнес майор, глядя прямо в расширенные зрачки Мити. – На дальнем перевале. Механизмы древних руин вышли из-под контроля, а вместе с ними — отряд наемников. Мы с… группой еле отбились. Пришлось лично прикрывать отход.

– И Акана там была? – вырвалось у Мити прежде, чем он успел прикусить язык. Голос прозвучал ядовито, с неприкрытой горечью.

Валерий нахмурился, чувствуя, как вата с едким раствором коснулась разбитой губы:

– Была. Ее ранило в плечо, сейчас она в лазарете под присмотром медиков.

– Конечно. Героическая дуэлянтка и доблестный майор, – Митя резко отдернул руку, бросив окровавленную марлю на стол. Внутри него словно лопнула плотина. Глаза обожгло слезами, которые он так долго сдерживал. – Чего ты вообще приперся сюда, Валерий?! Шел бы в лазарет! К ней! Зачем ты бежишь ко мне через весь город, истекая кровью, если тебе на меня плевать?!

Валерий моргнул, явно ошеломленный такой вспышкой:

– Дмитрий, ты бредишь? Мне не плевать…

– Плевать! – закричал Митя, вскакивая со стула. Рубаха колыхнулась, ноги дрожали от накатившей слабости и ярости. – Ты променял меня на нее! Ты проводишь с ней дни и ночи, вы пьете кофе, вы стреляете, вы идеально подходите друг другу! А я… я покупал тебе эти чертовы булки в пекарне, надеясь, что ты хоть раз улыбнешься мне так же! Я сидел в гребаном театре один, как последний дурак, глядя на пустое место! Я сбегал с работы, чтобы ты пришел за мной, а ты прислал сопливого рядового!

Слезы все-таки покатились по бледным щекам, оставляя блестящие дорожки. Митя всхлипнул, задыхаясь от собственных слов, и закрыл лицо ладонями.

– Я люблю тебя, черт бы тебя побрал… – прошептал он в тишину кухни, окончательно раздавленный своим признанием. – Люблю так, что дышать больно. А ты… ты даже не замечаешь. Уходи. Пожалуйста, просто уходи обратно к ней.

На кухне повисла мертвая, оглушающая тишина. Слышно было только, как за окном скребется в стекло метель, да мерно тикают настенные часы.

Митя опустил голову, глядя в дощатый пол. Ему хотелось провалиться сквозь землю, раствориться, превратиться в пар. Он выдал все. Раскрыл все карты, уничтожил остатки своей гордости. Теперь Валерий просто встанет, напишет рапорт о переводе к другому объекту охраны и исчезнет навсегда.

Тяжелая, горячая ладонь легла на его подбородок.

Прикосновение было неожиданно мягким, бережным. Пальцы майора слегка сжались, заставляя Митю поднять голову.

– Посмотри на меня, Дмитрий, – тихо, но властно произнес Валерий.

Митя с трудом сфокусировал заплаканный, лиловый взгляд. Майор смотрел на него снизу вверх. В его фиолетовых глазах не было ни насмешки, ни отвращения. Там плескалась смесь глубокой усталости, нежности и какого-то ошеломленного осознания.

– Какая же ты глупая, гениальная голова, – негромко сказал Валерий. Большим пальцем он осторожно стер слезу со щеки ученого. – Какая Акана? О чем ты вообще говоришь?

– О… обо всем, – пролепетал Митя, не в силах пошевелиться от близости его лица.

– Акана — первоклассный стрелок, присланный по дипломатической линии, – раздельно, словно объясняя неразумному ребенку, заговорил майор. – Моя задача была перенять ее методы подготовки новобранцев и обеспечить ее безопасность. Между нами не было, нет и никогда не могло быть ничего, кроме сухого устава и боевых задач. Тот кофе? Она угостила меня в благодарность за то, что я выбил для ее людей нормальные пайки. Театр? Мне объявили боевую тревогу за десять минут до выхода. Я рвался оттуда, как проклятый, только чтобы успеть, но приказ генерала отменить нельзя.

Валерий вздохнул, и его лицо на миг исказила гримаса боли от раненой губы.

– А когда ты сегодня не пришел… Я бросил заполнение рапортов. Я оставил лазарет, не дав себя перевязать. Я бежал сюда пешком через пургу, потому что думал, что с тобой что-то случилось. Что тебя выкрали, что ты отравился реактивами… Я чуть с ума не сошел, Митя.

Ученого словно током ударило. Майор впервые назвал его по имени без казенного «Дмитрий».

– Ты сводишь меня с ума, – продолжал Валерий, не убирая руки от его лица. – Своей болтовней, своими дурацкими побегами, тем, как ты разбрасываешь бумаги и лезешь под руку. Моя жизнь до тебя была четким, серым расписанием. Устав, дежурство, казарма. Ты ворвался в нее, как ураган, и перевернул все вверх дном. И я… я ненавижу беспорядок. Но без этого беспорядка я больше не могу дышать.

Валерий помолчал мгновение и добавил тихо, почти неслышно:

– Я люблю тебя. Давно. Но думал, что майор гарнизона для великого ученого — просто надзиратель, которого терпят от безысходности.

Митя стоял, не веря собственным ушам. Воздух застрял в легких. Все его ночные страхи, вся сжигающая ревность, слезы, билеты, булочки — все это рассыпалось в прах перед несколькими простыми словами.

– Дурак… – выдохнул Митя. Голос дрожал. – Какой же ты твердолобый военный дурак…

Он не выдержал. Подался вперед и всем телом врезался в майора, обвивая руками его широкую, крепкую шею. Митя уткнулся носом в мокрые от снега волосы Валерия, вдыхая знакомый, родной запах пороха, мороза и кожи. Он прижался так сильно, словно боялся, что мужчина прямо сейчас растает, окажется мороком разгоряченного болезнью разума.

Валерий тихо охнул от резкого движения, задевшего раненое плечо, но тут же крепко обхватил Митю поперек поясницы своими массивными руками, прижимая хрупкое тело к себе. Он уткнулся лицом в тонкую ткань ночной рубахи на груди ученого, прикрыв глаза.

– Больно? – спохватился Митя, пытаясь немного отстраниться.

– Нет, – глухо отозвался майор, лишь сильнее сжимая объятия. – Останься так. Пожалуйста.

Митя всхлипнул в последний раз и крепче сцепил пальцы на темных прядях Валерия. Он готов был стоять так целую вечность. Готов был слушать его бесконечные скучные протоколы, терпеть нотации, лечить его раны и просто быть рядом. Любить и быть любимым в ответ.

Над Снежноградом бушевала зимняя ночь, но на этой крошечной кухне двум измученным душам впервые за долгое время было по-настоящему тепло.