Приёмный сын и ученик Гончии из Флоренции

Холодный октябрьский туман стлался по узким улочкам Годриковой Лощины, цепляясь за чугунные ограды и оседая тяжелыми каплями на пожухлой траве. В воздухе пахло сыростью, увяданием и едва уловимым запахом озона — предвестником приближающейся грозы, которой суждено было разорвать мирную жизнь британской глубинки в клочья.

Защитные чары коттеджа дрогнули. Беззвучный, но сокрушительный удар магии пропорол воздух, и древний защитный купол осыпался невидимыми искрами.

Чарлус Поттер, сидевший в кресле гостиной с чашкой остывшего чая, среагировал мгновенно. Годы, проведенные в рядах аврората во время былых конфликтов, выработали в нем волчий инстинкт: он не стал задавать вопросов, не стал звать сына или невестку, которые в этот час находились на срочном совещании Ордена Феникса. Взмахнув палочкой, он запечатал лестницу на второй этаж глухим гранитом и повернулся к распахнувшейся с грохотом входной двери.

На пороге стоял он. Тьма клубилась вокруг высокой фигуры в черных шелковых мантиях, словно сама ночь была его продолжением. Бледное, лишенное жизни лицо, горящие алым пламенем змеиные глаза и узкая белая палочка, источающая смертоносный холод.

– Чарлус, – прошипел Волан-де-Морт, скользя взглядом по старому магу. – Отойди. Ты храбр, но твоя эпоха ушла. Мне нужны лишь щенки.

– Только через мой труп, Реддл, – глухо отозвался глава рода Поттер.

– Что ж... это желание легко исполнить.

Заклятья сорвались с кончиков палочек одновременно. Воздух в тесной прихожей воспламенился. Чарлус дрался с яростью загнанного вепря: камни мостовой вырывались из пола, превращаясь в смертоносные лезвия, струи жидкого пламени схлестывались с черными плетьми некромантии. Старый дуэлянт теснил Темного Лорда, заставляя того отступать, парируя удары сложнейшими щитами, которым не учили в Хогвартсе. На мгновение показалось, что еще один выверенный выпад, еще одно древнее фамильное заклятие — и незваный гость падет.

Но Тьма была коварнее. Волан-де-Морт растворился в клубах черного дыма, уйдя от секущего чародейского лезвия, и возник за спиной Чарлуса из самой тени.

Зеленая вспышка озарила прихожую ослепительным, могильным сиянием.

– Авада Кедавра, – прозвучало буднично, почти равнодушно.

Тело Чарлуса Поттера рухнуло на ковер. Взгляд остекленел, но пальцы всё еще сжимали палочку из дуба и сердечной жилы дракона.

Темный Лорд перешагнул через мертвого ветерана и взмахнул рукой. Гранитная стена, перекрывавшая подъем на второй этаж, разлетелась мелким щебнем. Неспешным, размеренным шагом убийца поднялся по ступенькам, наслаждаясь тишиной, которую нарушал лишь тихий плач из глубины детской комнаты.

Дверь детской была распахнута настежь. Прямо перед ней, преграждая путь в святилище невинности, стояла Дорея Поттер, в девичестве Блэк. Ее седые волосы были собраны в строгий узел, на тонких губах застыла презрительная усмешка, а в серых глазах горело бессмертное пламя древнего и беспощадного рода. За ее спиной, на полу среди разбросанных игрушек, мерцал начертанный свежей кровью сложный ритуальный круг, покрытый рунами защиты, возмездия и жертвы.

– Нам незачем драться, Дорея, – мягко, почти вкрадчиво произнес Волан-де-Морт, оценивающе оглядывая женщину. – Ты чистокровная леди. Твоя кровь благородна. Отойди в сторону, позволь мне устранить угрозу, и я пощажу тебя. Ты сможешь возродить славу Блэков.

– Твои слова полны дешевой лжи, Том Марволо Реддл, – выплюнула Дорея, и ее оскалу позавидовал бы любой ядовитый фамильный грифон с герба на Гриммо.

Змеиные зрачки Темного Лорда сузились в тонкие щели.

– Откуда ты знаешь это имя? Все, кто помнил его, давно гниют в земле.

– Неужели ты думал, что я, урожденная Блэк, не наведу справок о выскочке, претендующем на абсолютную власть? – с холодным превосходством произнесла она. – Твоя родословная смехотворна, полукровка. Ты кичишься кровью Салазара Слизерина, но в твоих жилах течет гниль магловских бродяг. Ты скрыл свое происхождение, перебил несчастных стариков в Литтл-Хэнглтоне и возомнил себя богом. Я изучила старые табели Хогвартса, Том. Ты просто жалкий сирота, возомнивший себя повелителем смерти.

Ярость вспыхнула в груди Волан-де-Морта подобно взрыву адского огня. Никто за долгие годы не смел бросать ему в лицо правду с таким высокомерием. И всё же в глубине души он признавал: старшее поколение чистокровных магов обладало тем, чего так не хватало его молодым последователям — железным хребтом и глубинным знанием запретного искусства. Джеймс Поттер был глупцом, слепо верившим сказкам Дамблдора о всепрощении. Но Дорея... Дорея была истинной дочерью дома Блэк.

– Я предлагал тебе почетный выход, женщина, – прошипел он, поднимая палочку из тиса. – Но ты выбрала могилу.

– Я выбрала защиту своей семьи! – крикнула Дорея. – Только через мой труп!

– Да будет так. Авада Кедавра!

Зеленый луч устремился к ее груди, но Дорея не стала ставить бессмысленные щиты. С взмахом палочки она бросила наперерез лучу массивный дубовый стул, на лету трансфигурируя его в монолитную каменную плиту. Смертоносное заклятие с глухим треском разбилось о гранит, расколов его на сотни дымящихся осколков.

Не теряя ни доли секунды, Дорея взмахнула палочкой круговым движением. Из кончика ее оружия сорвалось черное, как сама ночь, серповидное лезвие — фамильное проклятие Блэков, предназначенное для рассечения плоти и костей вместе с душой. Волан-де-Морт едва успел крутануться на месте, уходя в короткую аппарацию, и проклятие срезало кусок стены позади него, обратив вековые балки в серый тлен.

Это была дуэль титанов. Дорея двигалась с грацией смертоносной пантеры. Она не использовала светлых чар: в ход шли проклятия, иссушающие кровь, костяные шипы, вырывающиеся из пола, и удушающий ядовитый дым. Она училась у своего брата Арктура, она знала темные искусства лучше многих Пожирателей Смерти. Волан-де-Морт был ошеломлен яростью ее сопротивления. Ему приходилось беспрестанно менять позиции, закрываться сложнейшими зеркальными щитами и контратаковать заклятьями высшего порядка.

Но время было беспощадно. Тело пожилой женщины начало сдавать. Дыхание сбилось, сердце колотилось в груди загнанной птицей, а движения потеряли былую молниеносность.

Волан-де-Морт уловил эту миллисекундную заминку. Он не стал посылать мощные заклинания — он начал скользить в пространстве, совершая серию микроаппараций вокруг нее. Хлопки воздуха сбивали с толку, смазанный черный силуэт мелькал то справа, то слева. Когда Дорея резко развернулась на шум, вскидывая палочку для последнего, самоубийственного проклятия, Темный Лорд уже стоял прямо перед ней.

– Прощай, Дорея Поттер, – шепнул он.

Ослепительная зелень ударила ее прямо в сердце.

Женщина покачнулась. Ее губы шевельнулись, шепча последние слова защиты, взгляд на мгновение коснулся кровавых рун на полу, и она рухнула навзничь, застыв в вечном покое.

Волан-де-Морт тяжело перевел дыхание. Его мантия дымилась от задевших ее темных чар, на бледной щеке багровел глубокий порез.

– Ты была достойным противником, – тихо произнес он, глядя на павшую аристократку. – Твое поколение знало цену силе. Жаль, что твой сын унаследовал лишь глупость старика Альбуса.

Он перешагнул через мертвое тело Дореи и шагнул вглубь комнаты.

Там, в просторном деревянном манеже, сидели двое полуторагодовалых малышей. Младший, Годрик, захлебывался слезами, испуганный грохотом и зелеными вспышками. Он сжался в комок, прижимая к себе плюшевого львенка.

Старший, Гарри, стоял, крепко ухватившись ручонками за перила манежа. Его изумрудно-зеленые глаза, не по-детски серьезные и темные от неосознанной ярости, смотрели прямо на приближающееся чудовище. Когда Темный Лорд приблизился, Гарри перелез через бортик и встал прямо перед рыдающим братом, раскинув худенькие ручки в стороны. Он защищал. Так, как только что защищала их бабушка.

На полу, прямо под босыми ножками маленького Гарри, слабо пульсировали руны крови.

– Трогательно, – усмехнулся Волан-де-Морт, поднимая палочку. – Но бессмысленно. Вы оба умрете здесь. Твое имя никогда не прозвучит в истории, щенок.

Он взмахнул палочкой, вкладывая в удар всю свою ненависть и жажду абсолютного торжества.

– АВАДА КЕДАВРА!

Зеленый луч сорвался с тисового острия, рассекая воздух со свистом рассекаемой плоти. Но стоило магии коснуться пространства перед Гарри, как кровь Дореи Поттер на полу взвыла потусторонним голосом. Рунный круг вспыхнул ослепительным золотисто-алым пламенем. Любовь, помноженная на древнюю родовую магию жертвы и абсолютную готовность ребенка погибнуть за брата, создала несокрушимое зеркало.

Смертельное проклятие ударило в невидимый щит, преломилось и с оглушительным ревом отразилось обратно.

Змеиные глаза Волан-де-Морта расширились в неописуемом ужасе. Он не успел закричать. Зеленый огонь вонзился в его собственную грудь. Тело мага начало распадаться на атомы, кости обращались в прах, а разорванная на куски душа издала леденящий душу вой, от которого задрожали стены коттеджа. Крыша второго этажа рухнула внутрь, осыпая комнату битым кирпичом и горящими балками.

Осколок разрушенной балки чиркнул по лбу Годрика, оставив рваную кровоточащую рану в форме буквы «V». В то же самое время черный, зловонный дым — осколок разорванной в клочья души Реддла — метнулся по комнате и, словно привлеченный чистой силой жертвы, вгрызся в лоб Гарри, выжигая на его бледной коже кровоточащую молнию.

Гарри покачнулся и упал без чувств на остывающий пепел.

Бестелесный дух Волан-де-Морта, полный ярости и бессилия, закружился под обрушившимся потолком и с шипением вылетел в ночное небо, исчезая в направлении далеких албанских лесов.

---

Спустя четверть часа руины озарились многочисленными вспышками аппарации.

Джеймс и Лили Поттер, за ними Сириус Блэк и, наконец, сам Альбус Дамблдор ворвались в разрушенный дом. Увидев в прихожей бездыханное тело отца, Джеймс рухнул на колени, издав истошный крик, но Лили, движимая материнским инстинктом, уже бежала наверх, перепрыгивая через обломки.

– Дети! О боги, дети!

В детской они застали страшную картину. Мертвая Дорея лежала у входа с застывшим выражением триумфа и презрения на лице. Комната была наполовину разрушена. Годрик заливался криком в углу, его лоб заливала кровь из рваной V-образной раны. Гарри лежал неподвижно посреди тлеющего рунического круга, бледный как полотно, с почерневшим шрамом-молнией.

Лили бросилась к детям, прижимая обоих к груди и рыдая навзрыд.

– Они живы... Джеймс, они живы! Но мама... папа...

Дамблдор подошел медленно, шурша звездными мантиями. Его лицо было скорбным, но за стеклами очков-половинок лихорадочно блестели глаза. Великий комбинатор оценивал ситуацию. Пророчество свершилось. Волан-де-Морт пал — пусть и временно, старик прекрасно понимал природу осколков души. Но кто? Кто стал тем самым Избранным?

Директор опустился на колено перед Лили и достал Бузинную палочку. Сложные диагностические чары оплели обоих мальчиков мягким сиянием.

– Альбус, что с ними? Кто победил его? – спросил подошедший Джеймс, чье лицо было серым от слез и горя.

Дамблдор хмурился, вглядываясь в магические плетения. У Гарри ядро было почти опустошено, едва теплилось, а от его шрама фонило тяжелой, чужеродной, отвратительной темной магой. Мальчик казался эмоционально выгоревшим, пустым. У Годрика же магия бурлила, ядро было стабильным, а на лбу красовался яркий победный знак — четкая буква «V», которую старик немедленно истолковал как «Victory».

– Невероятно... – медленно произнес Дамблдор, поднимаясь на ноги. – Свершилось великое чудо. Твой младший сын, Джеймс. Годрик Поттер стал «Мальчиком, который выжил». Именно он отразил удар Волан-де-Морта.

– Годрик? – прошептал Джеймс, и в его заплаканных глазах сквозь боль утраты внезапно блеснул странный, жадный огонек гордости. – Мой сын... Победитель Темного Лорда?

– Да, – торжественно кивнул старик. – Он избран самой судьбой. Но Волан-де-Морт вернется. Рано или поздно. И нам предстоит вырастить из Годрика воина, оплот Света. Ему потребуется беспрецедентное внимание, любовь всего магического мира и лучшие учителя.

– А Гарри? – тихо спросила Лили, прижимая старшего сына к себе. Ее материнское сердце ныло от дурного предчувствия. – Его шрам... от него исходит такой холод...

Дамблдор тяжело вздохнул, и его лицо приняло выражение глубочайшей скорби.

– Увы, Лили. Гарри коснулась скверна Темного Лорда. Его магия нестабильна, ядро повреждено, а аура несет на себе отпечаток тьмы. Если он останется рядом с братом-героем, он неизбежно вырастет в его тени. Зависть отравит его сердце, он возненавидит Годрика и с величайшей вероятностью сам примкнет к Тьме.

– Что вы предлагаете, директор? – нахмурился Сириус, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Гарри должен вырасти вдали от магии, – отрезал Дамблдор, глядя прямо в глаза родителям. – В безопасном, простом месте. Среди маглов. Твоя сестра, Лили. Семья Дурслей примет его. Кровные узы твоей сестры станут для него защитным куполом.

– Нет! – вскрикнула Лили, отшатнувшись. – Петунья ненавидит меня! Она презирает всё, что связано с колдовством! Она не станет любить Гарри!

– Лили, девочка моя, – мягко заговорил Дамблдор, и в его голосе зазвучали непререкаемые нотки ментального давления. – Речь идет о безопасности обоих твоих детей. Ты должна сосредоточить все силы на Годрике. Он — надежда Британии. А с Гарри всё будет хорошо. Я наложу чары защиты, за домом присмотрит надежный человек. Когда ему исполнится одиннадцать, он вернется в наш мир здоровым, скромным мальчиком, лишенным гордыни.

Джеймс положил руку на плечо жены. Его мысли путались, но мысль о сыне-триумфаторе, который впишет имя Поттеров в пантеон величайших магов столетия, уже пустила ядовитые корни.

– Альбус прав, Лили, – глухо сказал Джеймс. – Мы не можем рисковать Годриком. И мы не можем позволить Гарри вырасти завистливым темным магом. Ради блага рода... ради общего блага. Годрик станет моим официальным наследником. А Гарри... мы заберем его позже.

Лили разрыдалась, но опустила голову, покоряясь авторитету мужа и великого светлого мага. Она поцеловала бледный лоб старшего сына, чувствуя, как холод шрама жжет ее губы, и сама протянула спящего ребенка Дамблдору.

– Прости меня, малыш... – прошептала она. – Это ради твоего же блага.

В ту же ночь корзинка с годовалым мальчиком была оставлена на холодном гранитном крыльце дома номер четыре по Тисовой улице. Без согревающих чар. Лишь с сухим, холодным письмом, предрекавшим десять лет ада.

---

10 июня 1991 года. Атлантический океан, прибрежные воды близ границы Венесуэлы.

Солнце стояло в зените, безжалостно раскаляя белую пластиковую палубу арендованной моторной яхты. Морской воздух пах солью, дизельным топливом и надвигающейся грозой.

На корме, вцепившись тонкими, покрытыми свежими синяками пальцами в хромированный леер, стоял почти десятилетний мальчик. На нем были чудовищно великие шорты его кузена Дадли, подпоясанные грязной веревкой, и выцветшая серая футболка с дырами на плечах. Он был худ до прозрачности — ключицы выпирали острыми углами, на впалых щеках темнели следы недоедания. Старые круглые очки, скрепленные на переносице слоями пожелтевшего скотча, едва держались на его тонком носу.

Эту поездку в Южную Америку Вернон Дурсль выиграл чудом — через какую-то мутную схему в своей фирме «Граннингс». Неделя в роскошном круизе вдоль побережья Бразилии и Венесуэлы должна была стать триумфом добропорядочного семейства. Но брать с собой урода в приличные отели было немыслимо. Оставить его у полоумной кошатницы Фигг не вышло — та сломала ногу.

И тогда в крошечном, заплывшем жиром мозгу Вернона созрел план. План, от которого его бросало в сладостную дрожь безнаказанности.

Гарри смотрел на бескрайнюю лазурь океана. Впервые в жизни его взяли с собой. Впервые ему позволили выйти из каюты на свежий воздух. Наивное детское сердце, несмотря на годы побоев, голода в чулане под лестницей и бесконечных унижений, еще теплило крошечную, глупую надежду: а вдруг? Вдруг дядя Вернон и тетя Петунья поняли, что он тоже человек?

Тяжелые шаги за спиной заставили его вздрогнуть.

– Красиво, да, щенок? – раздался над ухом хриплый, удушающий бас Вернона Дурсля.

Гарри несмело обернулся. Дядя стоял в гавайской рубашке, его багровое лицо лоснилось от пота, а маленькие поросячьи глазки смотрели на племянника с неприкрытым, садистским ликованием. Чуть поодаль у рубки стояла Петунья, нервно грызя накрашенный ноготь, и Дадли, с тупым восторгом пожиравший шоколадный батончик.

– Да, сэр... очень красиво, – тихо ответил мальчик.

– Знаешь, мальчишка, – прошипел Вернон, наклоняясь к самому его уху. – Мы устали. Десять лет мы кормили эту неблагодарную пиявку. Десять лет терпели твои уродские штучки. Но здесь нет твоих ненормальных дружков. Здесь только океан.

Гарри не успел ничего понять. Тяжелый армейский ботинок Вернона с чудовищной силой врезался мальчику в грудь.

Удар выбил воздух из легких. Мир перевернулся. Гарри перелетел через перила, его очки слетели в полете, размывая яркое небо в мутное голубое пятно.

Секунда свободного падения — и ледяная, плотная соленая вода поглотила его с головой.

Удар о воду оглушил. Гарри вынырнул на поверхность, отчаянно молотя руками по волнам, задыхаясь и отплевываясь едкой горечью.

– ПОМОГИТЕ! – закричал он, срывая связки. – Дядя Вернон! Пожалуйста! Я утону!

На корме яхты стоял Вернон Дурсль. Он не бросил спасательный круг. Он даже не смотрел с тревогой. На его толстых губах играла широкая, довольная ухмылка. Он поднял руку, помахал тонущему ребенку пухлой ладонью и крикнул, перекрывая шум волн:

– Несчастный случай, урод! Ты просто оступился и упал за борт! А в этих водах полно акул! Прощай, Гарри!

Яхта взревела спаренными моторами, выбросила столб сизого выхлопа и рванула вперед, поднимая высокую кильватерную струю. Волна от моторов накрыла Гарри с головой, увлекая на глубину.

Он вынырнул снова, но катер уже превратился в белую точку на горизонте.

Вокруг не было ничего, кроме безжалостной синевы. Течение, мощное и холодное, подхватило его хрупкое тельце, утягивая всё дальше от видневшейся на горизонте зеленой полоски суши. Гарри не умел плавать. Никто не учил его. Мышцы свело судорогой от ледяной воды, легкие горели огнем.

«Вот и всё», – пронеслась в голове отрешенная мысль.

Он умирал. В девять лет, никому не нужный, брошенный всеми, чьего лица он даже не помнил. Магия внутри него, истерзанная и подавленная годами лишений, слабо пульсировала, пытаясь согреть угасающее сердце, но ее сил не хватало. Вода заливалась в рот, нос, легкие. Темнота океанской бездны потянулась к нему холодными щупальцами. Гарри закрыл глаза и позволил себе опуститься на дно.

Всплеск позади него он не услышал.

Сквозь мутную толщу воды к нему неслась тень. Не рыба, не дельфин — человек. Мощные, отточенные гребки рассекали воду с пугающей скоростью.

Сильные, мозолистые пальцы схватили Гарри за воротник мокрой футболки и с силой рванули вверх.

Мальчик вылетел на поверхность, судорожно втянул воздух и закашлялся, давясь рвотой и пеной. Чья-то железная рука держала его поперек груди, не позволяя уйти под воду.

– Спокойно, chico, – раздался над самым ухом женский голос. Он был хриплым, глубоким, но в нем звенела сталь, от которой повиновались даже умирающие. – Дыши. Я держу тебя.

Гарри смутно, сквозь слезящиеся без очков глаза, увидел профиль своей спасительницы. Темно-фиолетовые волосы, вымокшие и прилипшие к бледной коже. Резкие, хищные черты лица, прямой шрам на щеке и глаза — темные, бездонные, полные пережитого ада. На ней была выцветшая кубинская военная форма без знаков различия, плотные штаны и тяжелые армейские ботинки, которые, казалось, должны были утянуть ее на дно, но она плыла к берегу с легкостью морского хищника, волоча его за собой.

Путь до скалистой косы занял целую вечность. Когда под ногами женщины наконец захрустела галька, она без лишних церемоний вытащила Гарри на берег и уложила на спину.

Мальчик не дышал. Его губы посинели.

Женщина опустилась на колени рядом. Никакой паники, никакой суеты. Ее движения напоминали работу полевого хирурга на передовой: резкий, точный толчок основаниями ладоней в область грудины — раз, два, три. Затем запрокинуть подбородок, зажать нос, вдох в посиневшие губы. Снова компрессия.

– Рано умирать, щенок, – глухо рыкнула она на испанском. – Дыши, черт бы тебя побрал!

Гарри выгнуло дугой. Из его горла хлынула морская вода вперемешку с желудочным соком. Он захрипел, судорожно хватая ртом воздух, и распахнул глаза.

Мир кружился. Над ним склонилась женщина-воин.

– С-спасибо... – еле слышно выдавил мальчик на чистейшем английском. Голос сорвался на сиплый шепот. – Спасибо вам...

Женщина замерла, вглядываясь в его лицо. Ее брови сошлись на переносице. В учебных лагерях на Кубе советские и восточногерманские инструкторы учили ее не только взрывному делу и стрельбе по-македонски — они вбивали в нее английский язык, язык потенциального врага.

– Англичанин? – спросила она на четком, чуть резковатом английском с тяжелым латиноамериканским акцентом. – Что ты делал в воде, мальчик? До рифов отсюда мили три. Ты должен был утонуть.

– Меня... сбросили, – Гарри сжался, инстинктивно закрывая голову руками, ожидая удара, к которому привык в доме на Тисовой. – С лодки.

Женщина перехватила его тонкое запястье. Ее пальцы замерли на его руке.

Теперь, когда приступ прошел, она увидела всё. Ее опытный, наметанный глаз солдата мгновенно классифицировал повреждения. Следы от ремня на предплечьях. Старые, плохо сросшиеся трещины на костяшках. Глубокие синяки разной степени давности — желтые, багровые, иссиня-черные. Следы от ожогов, похожие на прикосновения раскаленной сковороды. Ребенок был истощен, его ребра можно было пересчитать через мокрую тряпку футболки.

Розарита Циснерос видела такое сотни раз. В деревнях Колумбии, выжженных правительственными войсками. В лагерях беженцев. В трущобах Медельина. Но увидеть породистого, белого европейского ребенка, над которым издевались с такой методичной, изощренной жестокостью, было дико даже для нее.

В ее груди шевельнулось что-то давно забытое. Что-то, что она считала выжженным напалмом и кокаиновыми деньгами ее бывших командиров из FARC. Ярость. Холодная, беспощадная ярость.

– Кто это сделал? – ее голос упал до опасного, вибрирующего шепота.

– Мои... дядя и тетя, – всхлипнул Гарри, не в силах больше сдерживать слезы. – Они сказали, что я урод. Что я оступился. Они уплыли...

Розарита молча поднялась на ноги. Ее кулаки сжались так, что побелели костяшки пальцев. Если бы эта проклятая яхта сейчас оказалась в пределах досягаемости ее РПГ, от жирного ублюдка и его выводка не осталось бы даже мокрого следа. Но море было пусто.

– Сможешь идти? – спросила она, глядя на дрожащего от холода ребенка.

– Я... не знаю, – Гарри попытался привстать, но ноги подогнулись, словно тряпичные. – Я ничего не вижу. Очки утонули... Всё плывет.

Розарита коротко вздохнула. Затем она решительно расстегнула свой тяжелый непромокаемый вещмешок, перекинула его на одно плечо, шагнула к мальчику и легко, словно пушинку, подняла его на руки, а затем пересадила себе на спину.

– Держись за шею, – скомандовала она. – Крепко. Упадешь — поднимать не стану.

Гарри вцепился в ее широкие, тренированные плечи худыми ручонками. От нее пахло порохом, солью, табаком и странным, незнакомым теплом. Женщина подхватила его под бедра и широким, размеренным шагом двинулась по каменистой тропе, ведущей вглубь побережья, туда, где за густыми зарослями пальм и мангров виднелась громада старинного особняка.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросила она, не сбивая дыхания, словно не несла на себе лишние тридцать килограммов.

– Гарри. Просто Гарри, мэм.

– Меня зовут Розарита, – коротко бросила она. – И забудь слово «мэм». В этих краях оно никого не спасает.

– Куда мы идем, Розарита?

– Туда, где нам обоим, возможно, дадут второй шанс, – ответила она после долгой паузы. – К человеку, которому служил мой отец. Если повезет, он еще помнит, что такое честь.

Гарри прижался щекой к ее мокрой военной куртке. Впервые за девять лет жизни его никто не бил за то, что он устал. Впервые чье-то сильное тело закрывало его от ветра. И пока они шли по раскаленной земле Венесуэлы, мальчик тихо, беззвучно плакал, смывая слезами соль чужого океана.

---

15 июня 1991 года. Поместье семьи Лавлейс.

Прошло пять дней. Пять дней тишины, покоя, чистых простыней и сытной, горячей еды, которая казалась Гарри пищей богов. Местный доктор, седой и немногословный испанец, обработал