...

Коридоры Хогвартса обычно наполнены гомоном, смехом и звуками торопливых шагов, но для Джеймса Поттера последние три месяца тишина стала самым громким звуком на свете. И эта удушающая, давящая тишина исходила от человека, который раньше не умолкал ни на секунду.

Эмили Поттер, младшая сестра «короля Гриффиндора», всегда была его лучшим другом, его верной сообщницей на метле и живой, колющей совестью. Рожденная от мимолетного, полного стыда отцовского греха и принесенная на порог поместья в корзине после гибели матери, она должна была стать тенью или изгоем. Но Джеймс с самого детства вцепился в нее намертво: крошечная, хрупкая, с копной абсолютно белых, будто вымоченных в молоке волос и поразительными рубиновыми глазами, она казалась солнечным зайчиком, случайно заскочившим в сумрачный мир чистокровных традиций. В ней не было фамильной спеси, зато был талант ловца, мягкая улыбка и редкий дар растапливать самый колючий лед. В замке ее ласково звали Белым Кроликом, и даже слизеринцы, морщась при виде ее красно-золотого шарфа, редко позволяли себе язвить в ее адрес.

Но три месяца назад в заснеженном внутреннем дворе этот кролик показал зубы.

Когда Джеймс в очередной раз прижал Снейпа к стене, осыпая его проклятиями и подняв на смех перед половиной школы, Эмили не просто вмешалась. Она сорвалась. Впервые за все школьные годы тихая девочка кричала так, что птицы срывались с карнизов башен. Она кричала брату в лицо, что ей стыдно носить с ним одну фамилию, что жестокость не делает его храбрым, и что сам он ведет себя хуже любого темного мага. А потом развернулась и ушла, забрав с собой весь свет.

– Она даже не посмотрела на меня за завтраком, – уныло констатировал Джеймс, развалившись в глубоком кресле гостиной Гриффиндора и закрывая лицо ладонями. – Сириус, она вообще на меня не обращает внимания! Я для нее пустое место! Мебель!

Сириус Блэк, лениво перелистывавший потрепанный журнал по квиддичу у камина, сочувственно хмыкнул. В его серых глазах плясали насмешливые искры, но за ними пряталось странное, щемящее чувство. Сириус любил Эмили как сестру... а может быть, втайне боялся признаться себе, что давно уже смотрел на нее иначе, ревниво отслеживая каждый ее шаг.

– Ну, Сохатый, ты должен признать, что та сцена у озера была эпичной, – протянул Сириус, откидывая темные кудри. – Я до сих пор вижу лицо Нюниуса во сне. Он выглядел так, будто проглотил целую стаю книжных червей, когда твоя сестренка встала между вами, закрыв его собой.

– Это не смешно, Бродяга! – Джеймс резко вскочил, в ярости взъерошив и без того беспорядочные черные волосы. – Она заступилась за него! За этого сальноволосого... за Снейпа! Она бросила мне в лицо такие слова, будто я чудовище! Она хоть понимает, как это звучит?

– Это звучало как капитуляция твоего авторитета, – спокойно вставил Римус Люпин, не отрываясь от толстого фолианта по Защите от темных искусств. – Но, Джеймс, ты сам виноват. Ты перегнул палку. Отравить его учебники слизью — это детские шалости, но высмеивать его нищету и одиночество при Эмили, зная, что они вполне сносно общаются на Зельях... Ты ранил ее, а не только Северуса.

Сохатый шумно фыркнул, упрямо надувшись.

– Слушай, скоро у нее день рождения, – продолжил Римус, мягко поднимая взгляд. – Шестнадцать лет. Как по мне, это идеальный момент, чтобы искренне извиниться и закопать топор войны.

– Да, да! – радостно поддакнул Питер с ковра, доедая очередную шоколадную лягушку. – У нее же день рождения выпадает на такую красивую дату! Четырнадцатое февраля! День всех влюбленных!

В глазах Джеймса тут же загорелся опасный, чисто мародерский огонь.

– Искупление, – прошептал он, ударив кулаком по ладони. – Мы устроим нечто грандиозное. Чтобы весь замок видел! Я докажу ей, что я лучший брат на свете!

Римус тихо вздохнул и потер переносицу:

– Джеймс, пожалуйста, не надо цирка. Просто подойди к ней и скажи правду...

Но Джеймс его уже не слушал.

---

Утро четырнадцатого февраля началось с катастрофы.

Джеймс Поттер не умел делать ничего наполовину. Если извиняться — то с размахом, если признавать ошибки — то так, чтобы сотрясались стропила Большого зала.

Когда Эмили, зябко кутаясь в тонкую шерстяную кофту, вошла на завтрак, пространство под зачарованным потолком взорвалось. Сотни заколдованных алых и золотых бумажных птиц с оглушительным писком спикировали вниз, рассыпая блестки и конфетти. Над столом Гриффиндора развернулся колоссальный транспарант, на котором огромные двигающиеся буквы кричали: «ПРОСТИ СВОЕГО ДУРАКА-БРАТА, БЕЛЫЙ КРОЛИК! С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!»

И в довершение всего заколдованный хор вопящих купидонов запел фальшивую балладу о «великом братском раскаянии».

Весь Большой зал замер, а затем разразился диким хохотом и аплодисментами. Студенты тыкали пальцами, свистели, оборачивались.

Джеймс сидел за столом с широченной улыбкой, раскинув руки в жесте триумфатора. Сириус весело салютовал кубком с тыквенным соком. Римус сидел бледный как полотно, прикрыв лицо рукой.

Эмили застыла в дверях. Ее белые волосы растрепались от ветра, а огромные рубиновые глаза на бледном лице наполнились неподдельным, паническим ужасом. Джеймс не понял ничего. Ровным счетом ничего. Ее боль, ее принципы, ее глубокую обиду за травлю человека он превратил в дешевый фарс, в очередную клоунаду для увеселения публики. Он выставил ее на всеобщее обозрение, словно дрессированного зверька на ярмарке.

К горлу подкатил удушливый ком. Губы девочки задрожали.

– Эмили? – улыбка Джеймса дрогнула, когда он заметил, как блеснули ее глаза.

Она не сказала ни слова. Зажав рот ладонью, Эмили резко развернулась и бросилась прочь из зала, давясь беззвучными слезами под продолжавшийся грохот зачарованных птиц.

– Эм! Постой! – вскрикнул Джеймс, сбивая кубок и вскакивая из-за стола, но Сириус резко схватил его за мантию:

– Сядь, идиот. Ты все испортил.

---

Она бежала не разбирая дороги. Лестницы под ногами двигались, словно дразнясь, слезы застилали взор пеленой, превращая каменные стены Хогвартса в расплывчатые серые пятна. Сердце колотилось где-то в горле.

Случайный поворот вывел ее в пустынный коридор третьего этажа, возле старого кабинета Истории магии. Эмили прислонилась спиной к ледяной стене, тяжело хватая ртом воздух и пытаясь унять душащие рыдания. Она ненавидела публичность. Ненавидела этот бесконечный балаган, в который превращалась жизнь рядом с братом.

– Надо же. Какое душераздирающее зрелище.

Эмили вздрогнула и подняла заплаканные глаза. Из тени колонны медленно вышел Северус Снейп. Сложенные на груди руки, бледное некрасивое лицо, вечно сальные темные пряди, падающие на крючковатый нос. В его темных глазах не было сочувствия — только привычная настороженность и глухая, въевшаяся в кости горечь.

– Северус... – выдохнула она дрожащим голосом, шагнув к нему. В груди шевельнулась слабая, наивная надежда. Она ведь всегда была на его стороне. Она три месяца не разговаривала с родным братом из-за него. Он ведь должен понять. – Пожалуйста... не сейчас. Джеймс устроил...

– Я видел, – сухо перебил Снейп, скривив губы в ядовитой усмешке. – Весь замок видел ваш дешевый семейный спектакль. И что ты здесь делаешь, Поттер? Прибежала ко мне за утешением?

Эмили замерла, будто получила пощечину.

– Что?..

– Не притворяйся святой, – его голос хлестал, как ледяной дождь. В нем клокотала застарелая злоба на весь мир, и сегодня под раздачу попала она. – Ты думаешь, если ты строишь из себя невинную овечку и изредка делишься со мной ингредиентами на уроках, я обязан падать тебе в ноги? Ты носишь ту же фамилию. В твоих жилах та же гнилая, спесивая кровь. Твой благородный заступнический жест у озера... Ты сделала это ради меня? Нет. Ты просто хотела почувствовать себя правильной. Очистить совесть перед самой собой.

– Это неправда, Сев... – слезы покатились по ее щекам с новой силой. – Я правда хотела помочь... Я думала, мы друзья...

– Мы никогда не были друзьями, – безжалостно отрезал он, и его взгляд остекленел. – Мне не нужна подачка от сестры Джеймса Поттера. Единственный человек в этом замке, чье мнение мне было важно, презирает меня. И это не ты. Лили никогда бы не опустилась до такой лицемерной драмы. Оставь меня в покое и беги обратно к своим мародерам.

Снейп развернулся, взметнув полы черной мантии, и зашагал прочь, оставив после себя лишь гулкое эхо шагов.

Слова о Лили ударили прямо в солнечное сплетение. В них было столько обожания, столько безответной, ядовитой преданности, перечеркнувшей все робкие попытки Эмили стать ему настоящим другом. Для брата она была поводом устроить цирк. Для Снейпа — досадной помехой, чужой тенью той, кого он любил.

Она осталась одна. Абсолютно одна.

Всхлипнув, Эмили сорвалась с места. Теперь она бежала не наверх, к свету башен, а вниз. Туда, где холод, тишина и тьма. Ноги сами несли ее по крутым винтовым ступеням, мимо класса Зельеварения, мимо входа в гостиную Слизерина, все глубже и глубже. В ту часть подземелий, куда не спускались даже привидения. Эти коридоры вели в вековые тупики, там не было тайных комнат или зачарованных дверей, поэтому их даже не стали наносить на Карту Мародеров.

Добежав до самого конца глухого коридора, упиравшегося в глухую кладку из сырого гранита, Эмили без сил опустилась на ледяной каменный пол. Подтянув колени к груди, она спрятала лицо в ладонях и зарыдала в голос, дрожа всем телом от пронизывающей февральской сырости подземелий.

---

Она не слышала шагов. Человек двигался абсолютно бесшумно, ступая мягко, словно лесной зверь по свежевыпавшему снегу.

Лишь когда полоса слабого света от зачарованного люмоса коснулась ее коленей, Эмили испуганно вскинула голову, судорожно вытирая мокрые щеки.

Перед ней стоял Уильям Милфорд.

Седьмой курс. Староста Слизерина. Парень с мягкими, аристократически правильными чертами лица и необычными, почти белыми волосами, спускавшимися чуть ниже лопаток и сейчас небрежно перехваченными тонким кожаным шнурком в низкий хвост. Но самым поразительным в его внешности были глаза — разноцветные, гипнотические. Правый — прозрачно-зеленый, словно весенний мох, левый — густого янтарно-желтого оттенка, похожий на каплю застывшей смолы.

Они общались на первом курсе, когда оба только привыкали к Хогвартсу, чувствуя необъяснимое родство белых ворон. Потом дороги разошлись: разные факультеты, разное окружение. Уильям стал негласным опекуном своего факультета, строгим, справедливым старостой, который защищал младших змеек, как волчица волчат, но с остальной школой держал безупречно-вежливый нейтралитет. А еще... немногие знали, что он был зарегистрированным анимагом. Белым лисом.

Уильям ничего не спросил. Он не стал задавать глупых вопросов вроде «Что случилось?» или «Почему ты плачешь?». За последней трехмесячной драмой между Поттерами и Снейпом с интересом наблюдал весь замок.

Молча, с неторопливым спокойствием, Милфорд расстегнул серебряную фибулу своей теплой подбитой шерстью мантии со слизеринским гербом. Опустившись на одно колено прямо на холодный камень, он бережно накинул плотную ткань на дрожащие плечи девочки, окутывая ее запахом морозного воздуха, сухого шалфея и кедра.

– Замерзнешь, Белый Кролик, – негромко произнес он. Голос у него был глубоким, бархатистым и удивительно успокаивающим. – В феврале здесь сыро.

Эмили посмотрела на его разноцветные глаза сквозь мокрые ресницы. В них не было насмешки Джеймса. Не было яда Снейпа. Не было жалости. Только тихое, надежное тепло.

Плотина внутри нее окончательно рухнула. Сдавленно всхлипнув, девочка подалась вперед и изо всех сил вцепилась руками в ворот его рубашки, уткнувшись носом в его плечо.

Уильям на мгновение замер от такой порывистости, но затем мягко, уверенно опустил ладонь на ее вздрагивающую спину. Он не говорил банальностей. Он просто сидел рядом на холодном полу, позволяя ей выплеснуть всю ту боль, обиду и разочарование, которые копились в ней бесконечные три месяца. Его пальцы мерно, убаюкивающе поглаживали ткань мантии на ее лопатках, создавая ощущение глухой, непробиваемой стены между ней и остальным безумным замком.

Прошло десять минут. Может быть, полчаса. В этих забытых коридорах время словно застыло.

Постепенно рыдания Эмили стихли, сменившись редкими прерывистыми вздохами. Она неловко отстранилась, чувствуя, как горят щеки от смущения, и опустила рубиновые глаза в пол:

– Прости... Я испачкала тебе рубашку...

– Ерунда, – слабо улыбнулся Уильям, поправляя выбившуюся белую прядь у нее со лба. Его пальцы были теплыми. – Отстирать слезы куда проще, чем отмыть коридоры после фейерверков твоего непутевого брата.

Эмили издала слабый, похожий на всхлип смешок и плотнее завернулась в его мантию. Ей было тепло. Впервые за весь этот кошмарный день ей стало по-настоящему спокойно.

– Он идиот, Уильям, – тихо сказала она, разглядывая подол тяжелой ткани. – Он думает, что всё на свете — это шутка. Что можно причинить человеку боль, а потом запустить салют — и все снова станет хорошо. А Северус... Северус просто ненавидит меня. За то, кто я есть.

– Снейп заперт в своей собственной персональной темнице, Эмили, – спокойно отозвался слизеринец, глядя на нее своим янтарным и зеленым глазом. – Он слеп ко всему, кроме собственной трагедии. Не стоит пытаться согреть того, кто мечтает сгореть дотла. А Джеймс... Джеймс просто еще ребенок. Шумный, избалованный, но искренне любящий тебя болван. Он научится слушать. Когда-нибудь. Но не сегодня.

Он помолчал немного, а затем его губы тронула едва заметная, мягкая усмешка. Уильям не стал вставать, лишь протянул руку к глубокому внутреннему карману своей мантии, которая все еще грела плечи девочки.

Эмили удивленно замерла, когда его длинные пальцы скользнули у нее под локтем и извлекли наружу маленькую, обтянутую темно-зеленым бархатом коробочку.

Милфорд положил коробочку на ладонь и щелкнул крошечным серебряным замочком.

Крышка откинулась. На черном бархате покоилось тонкое, изящное кольцо из матового лунного серебра. Оно было сплетено из двух тончайших стеблей, соединявшихся в центре, а на внутренней стороне ободка тускло мерцала выгравированная крошечной вязью надпись на латыни: «Tibi, cum mundus nimis clamat» — «Тебе, когда мир слишком громкий».

Эмили затаила дыхание. Она перевела потрясенный взгляд с кольца на невозмутимое лицо Милфорда:

– Уильям... это... ты знал?

Уильям протянул коробочку ближе, и в его янтарном глазу вспыхнула озорная, лисья искорка:

– С днем рождения? Ну или с днем святого Валентина. Как уж пожелаешь.

Эмили осторожно, словно боясь разбить хрупкое стекло, коснулась кончиками пальцев прохладного серебра. Впервые за день слезы, выступившие на ее рубиновых глазах, не обжигали горечью. Они смывали ее.

– С днем рождения, – тихо, но уверенно ответила она, слабо улыбнувшись в ответ. – Определенно с днем рождения, Уильям.