S

Ночь в моем поместье всегда была наполнена особой тишиной. Это не была мертвая, пугающая тишина подземелий, в которых я провел слишком много лет своей жизни, и не лицемерное молчание особняка, где когда-то жила Ча Хэ Ин, пряча за холодными улыбками расчет и измену. Нет, это был глубокий, бархатный покой, согретый дыханием тех, кого я любил больше самого существования.

В соседней детской комнате спали мальчики. Мои тени — надежные, невидимые для обычного глаза стражи — докладывали мне о каждом их вздохе через мысленную связь. Малыши были сыты, искупаны, уложены в свои кроватки и теперь видели безмятежные сны, убаюканные мягким мурлыканьем осторожно ступающего рядом Беру, который наотрез отказался покидать пост у их колыбелей.

Я лежал на спине, заложив одну руку за голову, и смотрел в потолок, наслаждаясь редким ощущением абсолютной безопасности. Моя сила Монарха могла с легкостью стереть с лица земли континент, перекроить ткань пространства и подчинить легионы мертвецов, но только здесь, в этой спальне, я чувствовал себя не оружием и не абсолютным божеством, а просто человеком.

Шорох шелковых простыней нарушил полуночный покой.

Рядом со мной зашевелился Алекс. Сначала он тихо вздохнул, будто сквозь сон пытаясь найти удобное положение, но затем последовал сдавленный, полный жалобного бессилия стон. Я мгновенно повернул голову, активируя обостренное восприятие. В полумраке комнаты его силуэт казался хрупким, хотя я прекрасно знал, сколько скрытого упорства и несгибаемой воли таилось в этом мужчине.

– Джинву… – едва слышно позвал он, и его ладонь, горячая и чуть подрагивающая, коснулась моего обнаженного плеча. – Джинву, ты спишь?

– Нет, родной, я здесь, – я тут же повернулся на бок, нависая над ним и внимательно вглядываясь в его лицо. – Что случилось? Тебе нехорошо?

Алекс сел на постели, натягивая тонкое одеяло до пояса, но его дыхание оставалось сбивчивым, прерывистым. При слабом серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь полупрозрачный тюль, я увидел, как густой, яркий румянец заливает его щеки, спускаясь к шее и ключицам. Он был красным как рак от смущения, кусал нижнюю губу и отводил взгляд в сторону, не решаясь посмотреть мне прямо в глаза.

– Сделай что-нибудь… пожалуйста, – почти шепотом выдавил он, и в его голосе смешались стыд и настоящая физическая мука. – Моя грудь… Она горит. Мальчики… мальчики сегодня наелись досыта и уснули так крепко, что их до утра не добудишься. А у меня… она ноет от избытка молока. Я больше не могу, это невыносимо.

С этими словами он медленно, неловко опустил край своей свободной ночной рубашки из тончайшего хлопка.

Я замер, задержав дыхание. Мой взгляд скользнул по его обнажившейся груди, и сердце в груди пропустило тяжелый, гулкий удар. Его кожа была натянута, фарфоровая белизна сменилась лихорадочной розовой испариной, а из набухших, темно-розовых сосков тонкими струйками сочились белые капли, срываясь вниз и оставляя влажные следы на животе. Воздух в комнате в то же мгновение наполнился ароматом, который невозможно было спутать ни с чем: невероятно нежным, пьянящим, с выраженным сладким оттенком спелого персика и легким, едва уловимым покалыванием концентрированной маны.

Внутри меня что-то сладко и требовательно дрогнуло. Первобытная, собственническая натура Теневого Монарха, дремавшая под тонким слоем цивилизованности, встрепенулась, откликаясь на уязвимость моего мужа. Он принадлежал мне. Каждая капля его крови, каждая его мысль, каждый вздох и это молоко, созданное его телом для наших детей, — все это было частью моего мира, моей вселенной.

– Алекс… – мой голос прозвучал куда более хрипло и низко, чем я ожидал.

– Не смотри так, – он прикрыл глаза ладонью, вспыхнув еще сильнее, хотя, казалось, краснеть сильнее было уже некуда. – Мне… мне больно, Джинву. Молокоотсос остался внизу, в стерилизаторе, а я даже шевельнуться нормально не могу, каждое движение отдается тяжестью…

Я медленно провел кончиком языка по пересохшим губам. В глазах моих на долю секунды вспыхнули синие искры маны — не от гнева или угрозы, а от переполняющего меня желания и нежности, граничащей с безумием.

– Тебе не нужен никакой прибор, глупый, – прошептал я, осторожно перехватывая его запястье и убирая ладонь от его пылающего лица. – Зачем он, если рядом есть я?

– Джинву?.. – выдохнул он, распахнув потемневшие от волнения глаза.

Я не стал отвечать словами. Обхватив его за талию, я властно, но в то же время бережно притянул Алекса к себе, заставляя его прижаться к моему телу. Он тихо ахнул, когда его разгоряченная, ноющая грудь коснулась моей прохладной кожи, но тут же расслабился, инстинктивно ища спасения в моих руках.

Наклонившись, я сначала коснулся губами его пылающей щеки, затем спустился к челюсти, даря успокаивающие, невесомые поцелуи, пока мои пальцы мягко легли на основание его налитой груди. Алекс крупно вздрогнул. Кожа была горячей, словно под ней текла расплавленная лава.

– Потерпи секунду, – шепнул я ему прямо в губы. – Я помогу.

Я опустился ниже. Капли молока блестели на его соске, как крошечные жемчужины. Склонив голову, я провел кончиком языка по самой верхушке, слизывая теплую влагу, и Алекс судорожно выгнулся в моих объятиях, зарываясь пальцами в мои темные волосы.

– Ах… Боже…

Вкус ударил по рецепторам с невероятной силой. Это было слаще любого земного деликатеса — плотный, бархатистый вкус спелого персика, только что сорванного в саду, залитом полуденным солнцем. Но помимо природной сладости, в молоке пульсировала чистейшая, исцеляющая мана. Она мягко обожгла язык, растекаясь по венам бодрящим теплом, заставляя тени под кроватью зашевелиться в немом благоговении перед жизненной силой их второго господина.

Не сдерживая больше голодного порыва, я обхватил губами набухший сосок и сделал первый глубокий глоток.

Сдавленный, полузадушенный стон сорвался с губ Алекса. Его тело натянулось как струна, а затем обмякло, теряя напряжение, которое терзало его последние часы. Молоко хлынуло в мой рот горячей, сладкой струей. Я пил его размеренно и жадно, чувствуя, как с каждым глотком спадает адское давление, мучившее моего мужа. Свободной рукой я начал осторожно массировать плотную железу, помогая протокам освободиться, разминая затвердевшие участки.

– Джинву… мм… ах, как же… легче… – бессвязно бормотал Алекс, запрокидывая голову назад. По его шее струился пот, ресницы дрожали, а из глаз от переизбытка ощущений выкатились две прозрачные слезинки.

Боль уходила, уступая место тягучему, почти невыносимому наслаждению. Алекс прижимал мою голову к своей груди, то сжимая мои волосы в кулаках, то гладя по затылку, совершенно забыв о недавнем стыде. Он стонал открыто, протяжно, наполняя ночную тишину звуками своего освобождения.

Когда одна грудь наконец стала мягкой и податливой, а поток молока иссяк, я оторвался от его кожи, шумно переводя дыхание. На моих губах остался белый сладковатый след. Алекс смотрел на меня затуманенным, темным от нахлынувшей страсти взглядом, его губы были приоткрыты, а на бледной груди отчетливо выделялся след от моих губ.

– Вторая… – едва слышно, умоляюще прошептал он, и в этом слове не было ни капли прежней неловкости. Только абсолютное доверие и слепая потребность во мне. – Джинву, пожалуйста… вторая тоже горит.

– Сейчас, любовь моя, – ответил я, слизывая каплю с собственного подбородка. – Ни капли не оставлю.

Я переключился на другую сторону. Здесь натяжение было ничуть не меньше, и сосок пульсировал от скопившейся жидкости. Стоило моим губам сомкнуться на нем, как сладкая персиковая мана снова наполнила мой рот. Это было похоже на священнодействие. Я, владыка смерти, правитель теней, способный воскрешать павших воинов и повелевать армиями тьмы, упивался самым чистым источником жизни, который только мог существовать во вселенной.

Мана Алекса мягко сплеталась с моей собственной первобытной тьмой. В этом акте не было разрушения — лишь созидание, глубочайшее единение двух душ, прошедших через предательство, суды, грязь человеческой молвы и войну за право быть вместе.

Алекс плакал — тихо, счастливо, всхлипывая от каждого движения моего языка и пальцев.

– Ты такой жадный… – прошептал он с нежной хрипотцой, когда поток начал стихать, превращаясь в редкие, медленные капли. – Будто я кормил не тебя, а третьего ребенка…

Я нехотя отпустил его сосок, напоследок мягко огладив его языком, и поднял голову. Мое дыхание было тяжелым, а в груди клокотало незнакомое, сладкое тепло.

– Ты даже не представляешь, насколько ты сладкий, – произнес я, глядя прямо в его влажные, сияющие глаза. – Никакие зелья высшего ранга не сравнятся с этим. Если бы я знал, что мана в твоем молоке имеет привкус персика, я бы не позволил мальчикам выпить ни единой капли. Все забрал бы себе.

Алекс слабо усмехнулся и несильно толкнул меня в плечо, хотя щеки его снова порозовели:

– Эгоистичный Монарх. Оставить собственных сыновей голодными… Какая жестокость.

– Для них я найду лучших кормилиц со всего мира, если потребуется, – совершенно серьезно ответил я, хотя в уголках моих губ заиграла улыбка. – А это… это принадлежит только мне.

Я лег обратно на постель, увлекая Алекса за собой. Теперь он двигался легко, без той скованности и боли, что терзали его всего полчаса назад. Устроившись на моем плече, он положил голову мне на грудь, блаженно вздохнув. Я натянул одеяло, укрывая нас обоих до самых подбородков, и крепко обнял его, чувствуя, как размеренно бьется его сердце.

– Спасибо, Джинву, – прошептал он в изгиб моей шеи, оставляя там легкий, невесомый поцелуй. – Боль совсем ушла. Теперь только приятная пустота… и тепло.

– Тебе больше никогда не придется терпеть боль в одиночестве, – тихо сказал я, перебирая пальцами его мягкие каштановые пряди. – Запомни это, Алекс. Что бы ни случилось, с чем бы ты ни столкнулся — зови меня. Всегда.

Он ничего не ответил, лишь крепче сжал ткань моей футболки на боку.

Где-то далеко за стенами этой крепости бурлил мир охотников. Ассоциация наверняка все еще пыталась справиться с последствиями нашего с Ча Хэ Ин развода, таблоиды строили догадки о том, куда исчезла бывшая S-ранговая мечница и кто занял место рядом с сильнейшим человеком планеты. Международные гильдии с тревогой следили за каждым моим шагом, боясь нарушить хрупкий баланс сил.

Но здесь, в нашей спальне, все это казалось ничтожным прахом.

Ча Хэ Ин думала, что сможет манипулировать мной, используя статус, брак и общественные ожидания. Она не понимала самого главного: Теневому Монарху не нужны были фальшивые союзы ради престижа. Мне нужен был кто-то, кто отдаст мне свое сердце без остатка и примет мою тьму так же естественно, как собственное дыхание.

И этот человек сейчас спал на моей груди.

Дыхание Алекса выровнялось, стало глубоким и спокойным. Он уснул, убаюканный теплом сытости и покоя, а его кожа все еще пахла сладким персиком и чистой маной.

Из угла комнаты беззвучно скользнула тень. Беру на мгновение проявил свои очертания у подножия кровати, низко склоняя голову в почтительном поклоне.

– Мой повелитель… – раздался в моей голове его трепещущий ментальный голос. – Маленькие господа спят крепко. Никаких угроз в радиусе десяти миль не обнаружено.

– Свободен, Беру, – мысленно отозвался я, не шевелясь, чтобы не потревожить Алекса. – Охраняйте периметр. До рассвета нас не беспокоить.

– Слушаюсь, владыка.

Тень растаяла в воздухе, возвращаясь на свой пост.

Я прикрыл глаза, уткнувшись носом в макушку спящего мужа. Вкус его молока все еще оставался на моих губах — сладкий, пьянящий, ни с чем не сравнимый. Впереди нас ждало немало трудностей: раскрытие правды о происхождении Мирэ, политические интриги гильдии «Аджин», неизбежные попытки врагов проверить мои границы.

Но прямо сейчас, в тишине этой ночи, весь мой мир был сосредоточен здесь. И я знал, что сожгу дотла любую армию, посмевшую покуситься на этот хрупкий, сладкий покой.