Danganronpa V2 но все бухте алкаши

Солнце Бармаглота не просто светило. Оно вбивало раскаленные гвозди прямо в глазные яблоки Хаджиме Хинаты, заставляя его мозг пульсировать в ритме очень медленного и очень тяжелого басового барабана.

Хаджиме с трудом разлепил веки, тут же зажмурился от рези и уткнулся носом во влажный песок. Пахло солью, гниющими водорослями и, совершенно отчетливо, дешевым тропическим ромом с легкими нотками аниса.

– Эй... вставай, – раздался над ним монотонный, слегка заплетающийся голос. – Тетрис сам себя не соберет. А я... кажется, забыла, где кнопка паузы.

Хаджиме с тихим стоном перевернулся на спину. Над ним, покачиваясь, стояла Чиаки Нанами. В одной руке она держала свою портативную консоль, экран которой был залит чем-то подозрительно липким, а в другой сжимала помятую жестяную банку светлого пива. Ее сонный взгляд блуждал где-то в районе горизонта, а капюшон в виде кошачьей морды сполз набок, закрывая одно ухо.

– Где... – прохрипел Хаджиме, чувствуя, что его язык превратился в кусок наждачной бумаги. – Где мы? И почему у меня во рту привкус медных монет?

– Мы на острове, – Чиаки медленно моргнула, словно процесс опускания и поднятия век требовал колоссальных вычислительных мощностей. – Нас сюда привезла... эта... розовая плюшевая штука. Она говорила что-то про дружбу. Но потом Казуичи нашел склад в отеле. Там были ящики. Много ящиков.

Хаджиме попытался восстановить хронологию событий. Последнее, что он помнил перед тем, как очнуться на пляже, – это двери Академии Пик Надежды. А потом... потом был густой, липкий туман, звон разбитого стекла, чьи-то пьяные вопли и Нагито Комаэда, убеждавший всех, что истинная удача заключается в способности выпить бутылку джина залпом и не ослепнуть.

– Сколько сейчас времени? – спросил Хината, с третьей попытки принимая сидячее положение. Его рука нащупала рядом наполовину пустую стеклянную бутылку без этикетки. Он машинально прижал ее к груди, как самое дорогое сокровище.

– Время... это социальный конструкт, – глубокомысленно изрекла Чиаки, сделала большой глоток из банки и тут же уронила голову на грудь, тихо засопев прямо стоя.

Хаджиме тяжело вздохнул, сделал осторожный глоток из своей бутылки, поморщился от обжигающей горечи и поплелся в сторону центральной площади. Ему отчаянно требовался аспирин, рассол или хотя бы кто-то, кто помнил чуть больше трех последних минут своей жизни.

Центральный парк острова напоминал место падения метеорита, состоящего исключительно из стеклотары.

Посреди поляны, обняв бронзовую статую неведомого животного, спал Некомару Нидай, оглашая окрестности громогласным храпом, от которого вибрировали пальмовые листья. Рядом с ним на траве сидела Акане Овари, с абсолютно пустым взором методично поедавшая вяленое мясо, запивая его прямо из горлышка трехлитровой оплетенной бутыли с мутной жидкостью.

– О, Хаджиме! – крикнула она, с трудом фокусируя взгляд на его силуэте. – Ик... Иди сюда! Тут есть штука... прозрачная такая... горит синим! Некомару сказал, что это ракетное топливо, но на вкус как смородина!

– Не надо пить то, что горит синим, Акане, – пробормотал Хината, присаживаясь на ближайшую лавочку.

– Поздно! – радостно отозвалась она и запрокинула бутыль.

В этот момент воздух разорвал пронзительный визг. Из кустов кубарем выкатилась Микан Цумики. Ее медицинский халат был расстегнут, а в руках она судорожно сжимала пузырек с медицинским спиртом.

– П-простите меня! – взвыла она, спотыкаясь о пустую коробку из-под вина и растягиваясь на траве в самой нелепой и двусмысленной позе. – Я хотела сделать компресс! Но потом... потом запахло так заманчиво... Я ничтожество! Я выпила весь антисептик третьей палаты! Пожалуйста, ударьте меня! Или налейте еще немного, умоляю!

– Успокойся, женщина, – раздался надменный, но подозрительно вязкий голос из тени раскидистого баньяна.

Гандам Танака стоял, прислонившись к стволу, скрестив руки на груди. Его шарф был обмотан вокруг головы на манер тюрбана, а из нагрудного кармана торчали сонные мордочки хомяков, которые лениво жевали вымоченные в роме вишни из коктейлей.

– Темные боги шепчут мне о великом круговороте брожения, – провозгласил Гандам, слегка покачнувшись и сделав неловкий шаг в сторону, чтобы удержать равновесие. – Четыре Темных Ангела Разрушения уже познали сладость перебродившего сока диких плодов! Их астральные тела парят в чертогах вечного похмелья!

– Он просто накормил хомяков пьяной вишней, – фыркнул появившийся из ниоткуда Казуичи Сода.

Механик выглядел так, словно его переехал грузовик, сдал назад и переехал еще раз. Его ярко-розовые волосы торчали во все стороны, комбинезон был залит машинным маслом вперемешку с пивом, а в глазах стояли искренние, горючие слезы. В руке он сжимал разводной ключ и банку слабоалкогольного тоника.

– Хаджиме, брат... – всхлипнул Казуичи, падая на колени рядом с лавочкой Хинаты. – Мисс Соня... она даже не посмотрела на меня! Я собрал для нее самогонный аппарат из тостера и кондиционера! А она... она ушла пить с этим жирным аристократом!

Хаджиме сочувственно похлопал его по плечу:

– Держись. Ты хотя бы помнишь, как ее зовут. Я пять минут пытался вспомнить собственную фамилию, пока не прочитал ее на бирке рубашки.

– Ха-ха-ха! Какое восхитительное проявление человеческой немощи!

Этот голос невозможно было спутать ни с чем. Из-за пальмы, покачиваясь, словно мачта корабля в девятибалльный шторм, вынырнул Нагито Комаэда. Его белые волосы казались еще более взъерошенными, чем обычно, а зеленое пальто волочилось по земле. В правой руке он держал хрустальный бокал с отбитой ножкой, наполненный темным, почти черным портвейном.

– Разве это не прекрасно, Хаджиме? – Нагито подошел ближе, источая сложный букет ароматов дорогого бренди и абсолютного безразличия к реальности. – Подумай только! Мы заперты здесь, лишенные воспоминаний, окруженные океаном... И единственный способ преодолеть это отчаяние – растворить его в сорока градусах чистейшей надежды!

– Комаэда, заткнись, – поморщился Хаджиме, чувствуя, как от философских речей пульсация в висках усиливается. – Ты вчера обещал, что найдешь чистую воду. Где вода?

– Вода? – Нагито искренне удивился, склонив голову набок. – Ах, вода... Понимаешь, мне сказочно повезло! Я нашел склад с надписью «H2O», но когда открыл его, оказалось, что какой-то шутник заменил все запасы на ящики с пшеничной водкой высшей очистки! Разве это не невероятная удача? Судьба сама велит нам отринуть гидратацию во имя высшей цели!

Прежде чем Хаджиме успел высказать все, что думает об удаче Нагито, земля под ногами слегка дрогнула. Воздух прорезал резкий металлический скрежет, за которым последовала бодрая, цирковая музыка.

Из-под пьедестала статуи с хлопком выскочил черно-белый плюшевый медведь.

– Упупупу! – раздался мерзкий, скрипучий смех. – Добро пожаловать, сопляки! Я ваш директор – Монокума! Вы, наверное, гадаете, почему вы здесь? Где ваши семьи? Почему вы ничего не помните?!

Медведь замер в драматической позе, выставив вперед лапу с острыми когтями, ожидая криков ужаса, слез и паники.

Прошла секунда. Затем вторая.

– О, говорящая панда, – сонно пробормотала Чиаки, которая неизвестно как успела дойти до парка и теперь сидела на траве, прислонившись спиной к бедру храпящего Некомару. – В этой игре... очень странные текстуры...

– Слышь, шапка, – прорычал Фуюхико Кузурю, выходя из тени беседки.

Юный глава якудза держался за бок, а его лицо имело характерный зеленоватый оттенок. В руках он сжимал маленькую фляжку с виски, которую то и дело подносил к губам с выражением глубочайшего страдания на лице.

– Ты чё так орешь? – продолжил Фуюхико, щуря единственный здоровый глаз. – Башка раскалывается. Пеко, пристрели эту плюшевую хрень.

Пеко Пекояма, стоя за спиной молодого господина с деревянным мечом под мышкой, покачнулась, медленно моргнула и с каменным лицом ответила:

– Мой меч... временно дезориентирован, молодой господин. Земля подо мной совершает странные поступательные движения. Мне кажется, гравитация острова нарушена.

– Идиоты! – взвизгнул Монокума, топнув лапой. – Вы вообще меня слушаете?! Это не шутки! Это Убийственная Игра! Единственный способ выбраться с этого проклятого острова – убить одного из своих одноклассников и не попасться на Классном Суде! Убийство! Кровь! Отчаяние!

Медведь снова замер, тяжело дыша и ожидая реакции.

На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь утробным храпом Некомару и бульканьем напитка в бутыли Акане.

Бьякуя Тогами – или тот, кто выдавал себя за него, обладая внушительными габаритами, – лениво отломил ножку жареной курицы, которую держал в кармане, обмакнул ее в бокал с шампанским и равнодушно посмотрел на директора.

– Убийство? – протянул он с глубоким презрением. – Какая вульгарность. Тратить энергию на насилие, когда в главном зале отеля еще остался неоприходованный сырный погреб и двадцать ящиков бурбона двенадцатилетней выдержки? Ты смешон, медведь.

– Ч-что?! – Монокума отшатнулся, его красный глаз бешено замигал. – Вы что, не понимаете?! Если никто не будет убивать, вы останетесь здесь навсегда!

– И чё? – подала голос Ибуки Миода.

Она висела вниз головой на нижней ветке дерева, держа в руках укулеле без трех струн. На ее лице красовались размазанная тушь и усы, нарисованные черным маркером.

– Тут тепло! Море плещется! А вчера ночью Ибуки нашла в баре у бассейна ликер со вкусом дыни! Вы когда-нибудь пробовали ликер со вкусом дыни?! Он зеленый! Ибуки выпила три бутылки и разговаривала с крабом! Краб был очень вежливым!

– Но правила! – завопил Монокума, хватаясь за голову. – Смерть! Правосудие! Казни! Я приготовил для вас самые изощренные, самые жестокие наказания!

– Ах, как чудесно... – вздохнул Нагито, расплываясь в блаженной улыбке. Он сделал нетвердый шаг к медведю и протянул ему свой надбитый бокал. – Если моя бессмысленная гибель послужит ступенью для того, чтобы надежда остальных засияла ярче... я с радостью приму ее. Но сначала, господин директор... не желаете ли разделить со мной этот скромный напиток? Говорят, отчаяние лучше всего раскрывается после первой сотни грамм.

– Пошел вон! – Монокума в ярости отмахнулся от бокала, расплескав портвейн по траве. – Вы... вы невыносимы! Где страх?! Где подозрения?! Вы должны шептаться по углам, строить заговоры, параноидально оглядываться!

– Чувак, – подал голос Хаджиме, морщась от очередного спазма в висках. – Мы не можем строить заговоры. Я буквально две минуты назад забыл, кто такой Фуюхико, и принял его за очень злого первоклассника. А Казуичи только что пытался закрутить гайку на пальме. О каких заговорах ты говоришь? Мы даже до туалета по прямой дойти не можем.

– Это временное явление! – рявкнул медведь, взлетая в воздух от бешенства. – Я объявляю Первый Мотив! Завтра утром... если никто не совершит убийство... я перекрою поставки алкоголя на остров! Весь склад будет уничтожен! Все бары закрыты! Сухой закон, ублюдки!

На поляне повисла гробовая тишина.

Даже Некомару перестал храпеть и приоткрыл один мутный глаз.

Акане замерла с открытым ртом, выронив кусок мяса.

Казуичи медленно поднял голову, и на его лице отразился неподдельный, первобытный, космический ужас.

– Он... он шутит? – прошептал механик, глядя на Хаджиме расширенными от паники глазами. – Скажи, что он шутит! Без пива я не смогу спать! Без пива этот дурацкий остров слишком громкий!

– Это... – Соня Невермайнд, до этого молча сидевшая на перевернутом ведре с бокалом вермута и сохранявшая королевское достоинство, внезапно побледнела. – Это противоречит Женевской конвенции! Лишить человека утреннего опохмела – это военное преступление высшей категории! В Новоселике за такое четвертуют при помощи диких кабанов!

– Упупупу! – злорадно осклабился Монокума, почувствовав, что наконец нащупал слабое место этих ненормальных. – Вот оно! Настоящее отчаяние! Часики тикают, ученички! До завтрашнего утра! Либо труп – либо трезвость!

С этими словами медведь с хлопком исчез, оставив после себя лишь облачко едкого черного дыма.

Несколько минут шестнадцать Абсолютных студентов сидели в абсолютном молчании, переваривая услышанное. Мысль о надвигающейся трезвости казалась страшнее любых пыток, казней и заговоров. Трезвость означала возвращение реальности. Трезвость означала воспоминания о том, кем они были, почему они здесь и что с ними произошло. Трезвость означала чудовищное, всепоглощающее похмелье без единого шанса поправить здоровье.

Первым тишину нарушил Хаджиме. Он посмотрел на свою бутылку, в которой плескалось от силы три глотка.

– Итак, – медленно произнес он. – Кто-нибудь умеет делать брагу из бананов?

– Я умею, – неожиданно твердо сказала Махиру Коидзуми, опустив фотоаппарат, объектив которого был заляпан чем-то сладким. – Мой отец... он часто запирался в подвале. Я видела процесс. Нужен сахар, дрожжи и тепло.

– Сахар есть на кухне, – подал голос Бьякуя, деловито поднимаясь на ноги. – Дрожжи я видел в кладовой пекарни. Если этот черно-белый паразит думает, что сможет перекрыть логистические цепочки истинного наследника корпорации Тогами, он глубоко заблуждается.

– Ура-а-а! – завопила Ибуки, свалившись наконец с ветки прямо на спину Казуичи. – Подпольное производство! Мы откроем островной паб! Ибуки будет петь шансон!

– Я... я могу перегнать антисептик через хлебный мякиш! – с готовностью вызвалась Микан, вытирая слезы. – Меня научили в больнице санитары! Это не совсем безопасно, могут отказать почки, но зато не будет трясти!

– Постойте, друзья, – мягко вмешался Нагито, поднимая палец вверх. Его глаза лихорадочно блестели. – Разве вы не видите? Этот мотив... это величайшее испытание! Монокума хочет сломить наш дух, но мы ответим ему абсолютным единением! Мы создадим самый крепкий, самый чистый напиток в истории человечества! Напиток, способный победить любое отчаяние!

– Да заткнись ты уже, философ хренов, – беззлобно буркнул Фуюхико, протягивая свою фляжку Пеко. – На, допей. И пошли на кухню. Если этот медведь тронет хоть одну бутылку виски в баре отеля, я лично оторву ему башку и нассу в его механические потроха.

Толпа зашумела, загалдела и, шатаясь, двинулась в сторону гостиничного комплекса. Угроза монокумовского сухого закона сплотила класс лучше любых речей о дружбе и надежде.

Хаджиме остался сидеть на скамейке, наблюдая, как его одноклассники, поддерживая друг друга за плечи и талии, дружно ковыляют по тропинке, распевая какую-то неприличную матросскую песню, которую громче всех затягивала принцесса Соня.

Рядом тихо опустилась Чиаки. Она открыла новую банку пива – видимо, где-то в ее рюкзаке находился портал в бесконечный пивоваренный завод – и протянула ее Хинате.

– Держи, – сказала она. – А то ты выглядишь так, будто собираешься начать думать.

Хаджиме посмотрел на банку, потом на чистое тропическое небо, потом на удаляющуюся спину Нагито, который в этот момент споткнулся о ровное место и упал в кусты гибискуса, но даже оттуда продолжал вещать о величии надежды.

Он взял банку, дернул за кольцо и сделал глубокий, холодный глоток.

– Спасибо, Чиаки, – вздохнул он. – Думать – это действительно лишнее.

– Угу, – согласилась геймерша, снова утыкаясь в экран приставки. – Игра продолжается. Главное – не нажимать кнопку сброса.

Хаджиме закрыл глаза, запрокинул голову и позволил теплому алкогольному туману снова мягко укутать его мысли, стирая вопросы, сомнения и страх перед завтрашним днем. В конце концов, если миру суждено погибнуть в пучине отчаяния, лучше встретить этот конец с хорошей выпивкой в руке.