Сода не хочет иметь дело с этими извращенцами

Казуичи Сода всегда считал, что понимает, как устроен мир. Мир — это большая машина. Если что-то стучит, значит, деталь разболталась. Если дымит — перегрев. Если не работает вовсе — значит, кто-то забыл затянуть гайку или перегорел предохранитель. Всё логично, всё подчиняется законам физики. Но Джаббервоук... Джаббервоук не был машиной. Это был какой-то проклятый цирк шапито, где вместо клоунов были гении, а вместо купола — бесконечное, пугающе синее небо, которое, Сода был готов поклясться, иногда подмигивало ему с издёвкой.

Он сидел на краю своей кровати, сжимая в руках разводной ключ просто для того, чтобы чувствовать знакомый вес металла. Это успокаивало. В отличие от его одноклассников.

Казуичи знал, что он трус. Он не просто это знал — он этим гордился в какой-то извращённой манере. Трус — это тот, кто выживает. Трус не лезет в пасть к медведю, чтобы проверить, острые ли у него зубы. Трус не пытается подружиться с серийным убийцей. Трус, чёрт возьми, просто хочет дожить до завтрашнего завтрака, не обнаружив своё имя в списке жертв на утреннем объявлении Монокумы.

– Просто кучка психов, – пробормотал он себе под нос, вытирая испачканные в масле руки о розовый комбинезон. – Все до единого.

Он вспомнил сегодняшнее утро в столовой. Гандам Танака снова вещал о «Тёмных Богах» и «Погибели миров», прикрывая лицо своим шарфом так, будто там прятался портал в преисподнюю. Раньше Казуичи думал, что это просто дурацкий образ, способ привлечь внимание. Но, глядя в эти безумные глаза разного цвета, Сода понял: Танака не играет. Он действительно верит в эту чушь. Его психологическое здоровье не просто дало трещину — оно разлетелось вдребезги, и Гандам построил из осколков замок с драконами.

А Нагито? Казуичи передёрнуло. Комаэда был воплощением всего, что заставляло шестерёнки в голове Соды скрипеть от ужаса. Этот парень улыбался так, словно знал дату смерти каждого присутствующего, и при этом рассуждал о «надежде» с таким фанатизмом, что даже святая инквизиция попросила бы его притормозить.

– Эй, Сода! Ты чего тут заперся? – Громкий стук в дверь заставил Казуичи подпрыгнуть, едва не выронив ключ.

Этот голос он узнал бы из тысячи. Акане Овари. Ещё один пример «нормальности» в этом сумасшедшем доме. Девушка, чьё понимание опасности ограничивалось вопросом: «Это можно съесть или это хочет съесть меня?».

Казуичи нехотя поднялся и открыл дверь. Акане стояла на пороге, потирая затылок и выглядя на удивление озадаченной.

– Слушай, механик, там Нидай опять что-то сломал. То ли пол, то ли стену, то ли себя. Сходи глянь?

– Я механик, Акане, а не плотник и не хирург! – воскликнул Сода, поправляя шапку. – Если он сломал стену, зови строителей. Если себя — зови Микан. Хотя... боже, лучше не зови Микан.

При упоминании Абсолютной Медсестры Казуичи невольно сглотнул. Микан Цумики была, пожалуй, самой пугающей из всех. Её вечные извинения, слёзы и готовность распластаться на полу в самой нелепой позе вызывали у Соды не жалость, а дикое желание убежать в противоположную сторону. В её глазах плеталось что-то такое... липкое. Слишком много травм на один квадратный сантиметр человеческой души.

– Да ладно тебе, не ной, – Акане бесцеремонно схватила его за локоть и потащила по коридору. – Там что-то искрит. Ты же любишь искры?

– Я люблю искры, когда они под моим контролем! – протестовал Казуичи, семеня за ней. – Искры в руках Некомару — это предвестник апокалипсиса!

Когда они добрались до пляжного дома, Сода понял, что его опасения были оправданы. Некомару Нидай, этот гора-человек, стоял посреди комнаты, виновато глядя на развороченный игровой автомат. Провода торчали во все стороны, извергая снопы синих искр.

– Ха-ха-ха! Сода! – Нидай так хлопнул его по плечу, что у Казуичи едва не вылетели зубы. – Я просто хотел нажать «Старт», но, кажется, техника сегодня не в духе!

– Ты её убил, Некомару, – констатировал Казуичи, с опаской приближаясь к аппарату. – Ты буквально вырвал ей сердце.

– Сможешь починить? – Акане уже пристроилась рядом, с любопытством разглядывая внутренности машины.

Сода вздохнул. В такие моменты он чувствовал себя почти нормально. Инструменты в руках, понятная задача. Это было лучше, чем сидеть и думать о том, кто из его «друзей» решит стать следующим «выпускником».

– Дайте мне полчаса, – буркнул он, доставая отвертку.

Работа шла споро. Казуичи погрузился в привычный ритм: зачистить контакты, соединить шлейфы, проверить предохранители. На мгновение он забыл, где находится. Но тишина в комнате была недолгой.

– О, Казуичи-кун, ты так усердно трудишься ради общего блага. Это так... вдохновляюще.

Голос Нагито прозвучал прямо над ухом. Сода вскрикнул и едва не ткнул отверткой себе в глаз.

– Чёрт возьми, Комаэда! Ты можешь не подкрадываться, как ниндзя-неудачник?!

Нагито стоял рядом, сложив руки в карманы своей зелёной куртки. Его бледное лицо озаряла мягкая, почти святая улыбка, от которой у Соды по коже пробежали мурашки размером с таракана.

– Прости-прости, – Нагито слегка наклонил голову. – Я просто восхищался тем, как такой мусор, как я, может наблюдать за работой настоящего таланта. Твои руки... они ведь создают будущее, верно? Даже из такой сломанной вещи.

– Это просто игровой автомат, Нагито, – отрезал Сода, стараясь не смотреть ему в глаза. – В нём нет будущего. В нём только пиксели и плохая музыка.

– Но ведь всё в этом мире — символ, – Комаэда подошёл ближе, игнорируя явное нежелание Казуичи общаться. – Эта машина сломана, но ты возвращаешь её к жизни. Разве это не напоминает нашу ситуацию? Мы все сломаны, Казуичи. Каждый из нас — это механизм с вырванными проводами. И мы ждём, когда великая Надежда починит нас через отчаяние.

Казуичи замер. Он медленно повернулся к Нагито, сжимая отвертку так сильно, что побелели костяшки.

– Послушай меня, – голос Соды дрожал, но не от гнева, а от искреннего, глубокого непонимания. – Я не механизм. И ты не механизм. Ты — парень, которому нужно очень, очень много терапии. И, может быть, смирительная рубашка. Почему вы все такие... такие странные?! Почему нельзя просто бояться? Почему нельзя просто хотеть домой, к маме, к своей мастерской, к нормальной еде?!

Нагито моргнул, его улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство.

– Но ведь бояться — это так скучно, Казуичи-кун. Страх — это всего лишь топливо.

– Да иди ты со своим топливом! – Сода отвернулся обратно к автомату. – У меня от твоего топлива скоро бак взорвётся.

– А мне нравится, как он говорит, – подала голос Акане, которая всё это время жевала какое-то печенье, найденное в кармане. – Хотя я ни черта не поняла. Сода, ты закончил? Мне скучно.

– Почти, – процедил механик.

В дверях показалась Соня Невермайнд. При виде неё сердце Казуичи совершило кульбит, который не одобрил бы ни один кардиолог.

– О, Сода-сан! Вы занимаетесь ремонтом этого древнего артефакта? – Её глаза сияли. – В моей стране такие машины считаются пережитком прошлого, но в них есть особый шарм оккультизма! Говорят, если набрать определённое количество очков, можно вызвать дух мстительного самурая!

– Принцесса! – Казуичи мгновенно преобразился. Его голос стал выше на октаву. – Да, я... я почти приручил этого зверя! Никаких самураев, я гарантирую вам полную безопасность!

– Как жаль, – Соня слегка надула губки. – Я как раз подготовила несколько заклинаний для изгнания демонов электроники, о которых вычитала в книге Гандама-сана.

Сода почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Даже Соня. Прекрасная, идеальная Соня Невермайнд увлекалась чёрной магией, серийными убийцами и черт знает чем ещё. Она была очаровательна, но её интересы лежали где-то в области анатомических театров и древних проклятий.

– Вы все психи, – прошептал он, закрывая панель автомата. – Все до одного.

– Ты что-то сказал, Сода-сан? – ласково переспросила Соня.

– Я сказал... Готово! – Он с силой нажал на кнопку включения.

Экран вспыхнул, раздалась бодрая восьмибитная музыка. Акане радостно вскрикнула и оттолкнула Нагито в сторону, чтобы добраться до джойстика. Некомару громко захохотал, сотрясая стены. Соня начала с интересом комментировать происходящее на экране, вставляя словечки вроде «расчленение» и «превосходно».

Казуичи отошёл в сторону, вытирая пот со лба. Он смотрел на них — на эту странную, сломанную, пугающую компанию.

Он был трусом. Он боялся Монокумы, боялся смерти, боялся Нагито и даже немного боялся хомяков Гандама. Но, глядя на то, как Нагито спокойно отряхивает куртку после толчка Акане, как Соня искренне радуется пиксельной крови, Казуичи понял одну вещь.

Быть «нормальным» здесь — это самый тяжёлый крест. Быть единственным человеком, который осознаёт, насколько всё происходящее безумно, — это и есть его личный ад.

– Эй, Сода! – Акане обернулась, не отрываясь от игры. – Ты чего там застыл с таким лицом, будто лимон проглотил? Иди сюда, тут можно играть вдвоём!

– Я... я сейчас, – отозвался он.

Он убрал инструменты в сумку. В конце концов, если мир — это машина, то она явно сошла с конвейера с заводским браком. Но пока у него есть разводной ключ и пока эти психи хотя бы притворяются его друзьями, он будет продолжать затягивать гайки.

Даже если эти гайки — в его собственной голове.

– Только чур я за синего игрока! – крикнул он, втискиваясь между Акане и Некомару.

В этот момент, под аккомпанемент электронного писка и безумного смеха Нидая, Казуичи Сода почувствовал себя на своём месте. Среди гениев, безумцев и монстров. Трус, который просто умел чинить вещи.

Может быть, это и был его скелет в шкафу — то, что он, несмотря на весь свой ужас, всё ещё не сбежал. Хотя, конечно, бежать было особо некуда.

– Сода-сан, – Соня вдруг коснулась его плеча, – у вас на щеке мазут. Это выглядит очень... брутально. Похоже на боевой окрас древних воинов пустоши.

Казуичи покраснел так, что мог бы соперничать с цветом волос Махиру.

– П-правда? Ну, я... я стараюсь соответствовать!

Да, они все были сумасшедшими. Но, по крайней мере, в этом сумасшествии была какая-то система. Сложная, непонятная, искрящая и постоянно ломающаяся — точь-в-точь как тот игровой автомат. И Казуичи Сода, Абсолютный Механик, был единственным, кто знал, с какой стороны к ней подойти, чтобы она не взорвалась.

По крайней мере, сегодня.