Неудачная романтическая жизнь Микан

Стены комнаты казались Микан Цумики живыми существами. Они медленно сжимались, стремясь раздавить её, превратить в мокрое пятно на холодном полу, чтобы она больше никогда не чувствовала этой невыносимой, раздирающей грудь боли. В воздухе пахло пылью и безнадежностью.

Микан лежала на кровати, её руки и ноги были туго стянуты мягкими, но прочными путами. Это была «забота» её одноклассников. Они боялись, что она сделает с собой что-то непоправимое. Они не понимали, что самое страшное уже случилось. Смерть уже забрала всё, что давало ей право называться живым человеком.

– Пожалуйста… кто-нибудь… – прошептала она, и её голос сорвался на хрип. – Просто дайте мне… уйти.

Её сознание, затуманенное слезами и бесконечным отчаянием, услужливо подбрасывало воспоминания, которые теперь казались кадрами из чужого, невозможного счастливого фильма.

Когда игра только началась, Микан была на грани помешательства. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, каждая тень казалась убийцей. Она извинялась перед мебелью, перед стенами, перед самой судьбой за то, что она существует. И именно тогда в её жизни появился Нагито Комаэда.

Он был странным, пугающим своей одержимостью надеждой, но он был единственным, кто посмотрел на неё не с жалостью, а с каким-то странным, почти болезненным теплом.

– Микан-сан, – говорил он тогда, мягко улыбаясь и поправляя прядь её спутанных волос. – Ты — воплощение таланта, который помогает людям. Твоя неуверенность — лишь мусор, скрывающий сияющий алмаз. Позволь мне стать твоей опорой. Такой мусор, как я, будет счастлив послужить фундаментом для твоей надежды.

Они сблизились невероятно быстро. Нагито умел находить слова, которые проникали сквозь её защитные барьеры. Он не смеялся над её неуклюжестью, он называл это «очаровательной чертой». Впервые в жизни Микан почувствовала, что её не просто терпят, а любят. Это было похоже на сон, от которого не хотелось просыпаться.

А потом Хаджиме убил его.

Микан до сих пор помнила холодное тело Нагито. Она пыталась реанимировать его, её пальцы были в его крови, она кричала так, что сорвала голос, но надежда, о которой он так много говорил, покинула его глаза. Хаджиме Хината, их лидер, их опора… он разрушил всё.

Микан думала, что это конец. Что её сердце просто остановится от горя. Но в тот момент, когда она была готова шагнуть в пропасть, чья-то теплая рука легла ей на плечо.

– Эй, Микан… посмотри на меня. Пожалуйста.

Это была Каэде Акамацу. Девушка с солнечной улыбкой и душой, полной музыки. Каэде не дала Микан утонуть. Она часами сидела с ней, играя на воображаемом пианино на коленях, рассказывая истории о мире за пределами этой проклятой школы.

– Мы выберемся, Микан. Мы все. И ты снова будешь лечить людей, но уже в мире, где нет убийств. Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо другой.

Микан начала верить. Она снова начала дышать. Она влюбилась в Каэде так же неистово и отчаянно, как когда-то в Нагито. Это была новая жизнь, новая надежда. Каэде была её светом, её музыкой в тишине ужаса.

А потом появилась Селестия Люденберг. Холодная, расчетливая, с фальшивой улыбкой и стальным сердцем.

Смерть Каэде была быстрой, но для Микан она растянулась в вечность. Когда она увидела бездыханное тело пианистки, в её голове что-то окончательно надломилось. Это было не просто горе. Это было осознание того, что мир систематически уничтожает всё, что она любит. Что она — проклята. Что каждый, кто коснется её сердца, обречен на гибель.

– Зачем… зачем вы меня связали? – Микан задергалась в путах, чувствуя, как веревки врезаются в запястья. – Я не хочу здесь быть! Я хочу к ним!

Дверь в комнату тихо скрипнула. В проеме показался Соня Невермайнд. Её лицо было бледным, а под глазами залегли глубокие тени.

– Микан, дорогая, тебе нужно поесть, – тихо сказала Соня, подходя к кровати с подносом.

– Уходи! – взвизгнула Микан, и её голос прозвучал неестественно высоко. – Ты следующая! Если ты будешь рядом, ты тоже умрешь! Селестия… она забрала Каэде… Хаджиме забрал Нагито… Кто заберет тебя?

– Успокойся, прошу тебя, – Соня поставила поднос на тумбочку и присела на край кровати. – Мы не позволим этому случиться. Мы защитим тебя.

– Защитите? – Микан разразилась истерическим смехом, переходящим в рыдания. – Вы не смогли защитить их! Вы просто смотрите, как мы умираем один за другим! Развяжи меня! Я хочу… я хочу увидеть их!

– Ты знаешь, что мы не можем этого сделать, – печально ответила Соня. – Кёко сказала, что ты опасна для самой себя.

– Кёко… – прошипела Микан. – Она просто хочет, чтобы я мучилась. Она хочет, чтобы я жила в этом аду.

Соня попыталась поднести ложку с бульоном к губам Микан, но та резко отвернулась, едва не перевернув поднос.

– Я не буду есть. Я умру от голода, если придется. Вы не можете заставить меня жить!

– Микан, послушай меня, – Соня взяла её за лицо, заставляя смотреть в глаза. – Каэде не хотела бы этого. И Нагито… он верил в твою надежду. Если ты сдашься сейчас, их смерти будут напрасными.

– Они и так напрасны! – закричала Микан, и из её глаз снова хлынули слезы. – В этой игре нет смысла! Есть только боль! Нагито говорил о надежде, но он мертв! Каэде говорила о дружбе, но её убила та, кому мы доверяли! Где здесь смысл, Соня?! Скажи мне!

Соня не ответила. Она лишь опустила голову, и одинокая слеза скатилась по её щеке.

Когда Соня ушла, заперев дверь на несколько замков, Микан осталась в тишине. Но тишина не была пустой. Она была наполнена голосами.

– Ты должна была спасти меня, Микан-сан, – шептал голос Нагито где-то в углу комнаты. – Почему твой талант не помог мне? Неужели я был настолько недостоин твоей заботы?

– Микан, почему ты плачешь? – вторил ему нежный голос Каэде. – Сыграй со мной. Ах, я забыла… мои руки больше не могут касаться клавиш. Потому что ты позволила ей это сделать.

– Нет… нет, это неправда! – Микан зажмурилась, мотая головой. – Я пыталась! Я хотела!

– Ты слабая, – продолжали голоса. – Ты просто жалкая медсестра, которая умеет только извиняться. Ты не заслуживаешь любви. Ты заслуживаешь только одиночества.

Микан начала биться в путах с новой силой. Кожа на запястьях стерлась в кровь, но она не чувствовала боли физической. Только этот бесконечный, давящий ужас в груди.

Она вспомнила, как Нагито обнимал её в библиотеке, когда они прятались от всех. Его одежда пахла чем-то сладким и химическим, а его сердце билось неровно, с перебоями.

– Если я умру, – сказал он тогда, словно предчувствуя, – обещай, что не перестанешь улыбаться. Твоя улыбка — это единственное, что в этом мире не кажется мне подделкой.

Она обещала. Она лгала.

Потом она вспомнила Каэде. Это было в саду, под искусственным небом. Каэде взяла её за руки и пообещала, что после выхода из игры они пойдут в настоящий концертный зал.

– Я исполню для тебя «Лунную сонату», Микан. И ты увидишь, что мир может быть прекрасным.

Мир не был прекрасным. Мир был операционной, где хирург был пьян, а пациента забыли обезболить.

– Развяжите меня! – снова закричала Микан, и её крик перешел в надрывный вой. – Пожалуйста! Я больше не могу!

Она начала кусать веревки, пытаясь перетереть их зубами, но только повредила десны. Вкус крови во рту вызвал у неё приступ тошноты. Она чувствовала себя животным, загнанным в клетку перед забоем.

Внезапно в коридоре раздались шаги. Несколько человек спорили о чем-то, их голоса доносились приглушенно.

– Мы не можем держать её так вечно, – это был голос Кёко Киригири. – Её психика разрушается.

– Но если мы её отпустим, она перережет себе вены первым же скальпелем, который найдет! – возразил Кайто Момота. – Вы видели её глаза? Там ничего не осталось!

– Нам нужно найти способ вернуть ей волю к жизни, – мягко произнес Шуичи Сайхара. – Может быть, если мы покажем ей, что мы всё еще семья…

Семья. Это слово вызвало у Микан новый приступ ярости.

– Семья?! – крикнула она, надеясь, что они её услышат. – Вы — не семья! Вы — зрители! Вы смотрите, как мы умираем, и радуетесь, что это не вы! Вы ненавидите меня! Вы все меня ненавидите!

Голоса в коридоре стихли. Наступила тяжелая, гнетущая тишина.

Микан обессиленно откинулась на подушку. Её дыхание было рваным. Она смотрела в потолок, и ей казалось, что пятна плесени складываются в лица Нагито и Каэде. Они смотрели на неё с укором.

– Почему ты всё еще здесь? – спрашивали они. – Почему ты дышишь, когда мы — прах?

– Я не знаю… – всхлипнула она. – Я не знаю…

В её голове начал созревать план. Безумный, отчаянный, единственный возможный. Если они не выпускают её, если они хотят, чтобы она жила в этом кошмаре, она создаст свой собственный мир. Мир, где боль станет её единственным другом, а страдание — единственным доказательством того, что она еще существует.

Она начала медленно, сантиметр за сантиметром, смещаться к краю кровати. Путы были привязаны к раме, но если она сможет перевернуться…

С глухим стуком Микан упала на пол вместе с матрасом. Боль пронзила плечо, но она лишь оскалилась.

– Микан?! – послышался голос из-за двери. Это был Шуичи. – Что случилось? Ты в порядке?

Она не отвечала. Она начала тереться путами о край металлической ножки кровати, которая была слегка зазубрена.

– Микан, открой дверь! То есть… я сейчас открою!

Замки защелкали. В комнату ворвались Шуичи и Кайто. Они увидели Микан, лежащую на полу, извивающуюся, с безумным блеском в глазах.

– Боже, Микан! – Кайто бросился к ней, пытаясь поднять. – Что ты творишь?

– Не трогай меня! – она попыталась укусить его за руку. – Не смей меня касаться!

Шуичи стоял в дверях, его лицо было искажено ужасом и жалостью. Он видел перед собой не ту робкую медсестру, которую они знали. Перед ним было существо, полностью выжженное горем.

– Мы хотим помочь, – тихо сказал Шуичи, присаживаясь рядом на корточки. – Микан, мы все потеряли близких. Я потерял…

– Ты ничего не знаешь! – перебила она его, и её голос вдруг стал ледяным и спокойным. – Ты потерял напарницу. А я потеряла смысл. Нагито был моим миром. Каэде была моим небом. А теперь у меня осталась только эта комната и эти веревки. Вы думаете, что спасаете меня? Вы просто продлеваете мою казнь.

Кайто вздохнул и, несмотря на её сопротивление, поднял её и уложил обратно на кровать.

– Мы не оставим тебя, подруга. Даже если ты будешь нас ненавидеть. Мы будем дежурить здесь по очереди.

– Тогда вы увидите, как я превращаюсь в ничто, – прошептала Микан, закрывая глаза. – Вы будете смотреть, как я исчезаю.

Дни слились в бесконечную серую ленту. Микан почти не разговаривала. Она ела только тогда, когда её заставляли, и смотрела в одну точку часами. Одноклассники приходили к ней, пытались развлечь, читали книги, играли музыку, но она была словно за стеклянной стеной.

Она ждала. Ждала момента, когда их бдительность ослабнет.

Однажды ночью, когда дежурить остался уставший после расследования Шуичи, он задремал на стуле возле её кровати. Микан, которая притворялась спящей, медленно открыла глаза.

Её руки уже не были связаны так туго — Кёко решила, что апатия Микан сделала её безопасной. Это была их ошибка.

Микан аккуратно, стараясь не шуметь, высвободила одну руку. Сердце колотилось в горле, но она не чувствовала страха. Только странное, холодное предвкушение.

Она дотянулась до кармана пиджака Шуичи, который висел на спинке стула. Она знала, что он носит с собой складной ножик — подарок от Кайто для «самообороны».

Её пальцы коснулись холодного металла.

– Прости меня, Шуичи-кун, – едва слышно прошептала она.

Она не собиралась убивать его. Он не был виноват в её боли. Виноват был этот мир.

Микан спрятала нож под подушку и снова замерла. Теперь у неё был ключ. Ключ к выходу. Ключ к Нагито и Каэде.

Она представила, как Нагито берет её за руку, а Каэде начинает играть мелодию, у которой нет конца. Там не будет Монокумы, не будет судов, не будет предательств. Там будет только тишина и вечный покой.

– Микан? – Шуичи вздрогнул и проснулся. Он протер глаза и посмотрел на неё. – Ты не спишь?

– Я просто… смотрела на луну, – тихо ответила она, и на её губах впервые за долгое время появилась тень улыбки. Но это была не та улыбка, которую хотел видеть Нагито. Это была улыбка человека, который нашел выход из лабиринта.

– Тебе что-нибудь нужно? Воды?

– Нет, Шуичи-кун. Мне больше ничего не нужно. Спасибо тебе. За всё.

Шуичи нахмурился, чувствуя какую-то странную фальшь в её тоне, но списал это на крайнее истощение.

– Отдыхай. Скоро утро.

– Да, – согласилась она, сжимая нож под подушкой. – Скоро наступит утро. Самое светлое утро в моей жизни.

Она смотрела в окно на холодные звезды. Где-то там, в бесконечной пустоте, её ждали. И на этот раз она не опоздает. На этот раз она будет той, кто придет на помощь самой себе.

Микан Цумики, Абсолютная Медсестра, наконец-то знала, как вылечить свою главную рану. И лекарство было острым, холодным и окончательным. Она закрыла глаза, чувствуя, как тьма комнаты становится ласковой, словно руки любимых, и в этой тьме она больше не была одна.