Альтернативная вселенная Danganronpa V2

Солнце над островом Бармаглот палило нещадно, но Хаджиме Хинате казалось, что настоящая жара исходит не от неба, а от того абсурда, который творился вокруг. Его память, ставшая проклятием, фиксировала каждую деталь этого дня с пугающей точностью. Он помнил, что ровно в 8:02 утра Монакума споткнулся о пустую бутылку из-под вина, в 8:15 Ибуки начала петь арию, которую не слышала сама, а в 8:40 Чиаки, хихикая, изменила в его электронном справочнике слово «расследование» на «расслабление».

Хаджиме неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя, как вспотели ладони. Ему нужно было обсудить план действий, но социальное взаимодействие давалось ему труднее, чем выживание в смертельной игре.

– Э-э, ребята? – Хаджиме попытался привлечь внимание группы, собравшейся в столовой. – Нам нужно... ну, вы знаете, подумать о выходе отсюда.

– Выход? – Нагито Комаэда поднял на него мутные, расфокусированные глаза. Он сидел на полу и пытался поймать ладонью солнечный зайчик, который, как ему казалось, нашептывал ему рецепты абсолютной надежды. – Хаджиме, ты уверен, что мы не в гигантском желе? Я чувствую, как стены дрожат от удовольствия. Или это просто сон о том, как я стал тостером?

– Нагито, это реальность, – вздохнул Хината, хотя сам уже начинал в этом сомневаться.

– Не мешай ему, – Гандам Танака величественно взмахнул своим шарфом, приняв позу, достойную императора падших миров. – Его разум странствует по чертогам, недоступным простым смертным. Но если ты ищешь истину, Хината, то знай: мои Четыре Темных Бога Разрушения предсказали, что сегодня великое зло падет... или, по крайней мере, у нас закончится салфетки. Кстати, Хаджиме, у тебя потрясающая аура, не хочешь обсудить это за партией в шахматы на раздевание душ?

Хаджиме густо покраснел и отступил назад, едва не врезавшись в Лже-Бякую. Толстый «наследник» стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди, и выглядел как пограничник на посту.

– Вход на кухню закрыт, – отрезал Бякуя, подозрительно оглядывая каждого. – Я провел инвентаризацию. Если кто-то прикоснётся к запасам ветчины без моего письменного разрешения, я объявлю военное положение. Еда — это единственный закон в этом хаосе.

– Но Бякуя, Тэрутэру уже там! – воскликнул Хаджиме.

Словно в подтверждение его слов, из кухни вылетел Тэрутэру с огромным подносом.

– Свежая пицца с ананасами, анчоусами и взбитыми сливками! – прокричал повар, сияя от пота. – Пятидесятая за это утро! Я не остановлюсь, пока каждый из вас не превратится в один большой кусок теста! Кушайте, мои маленькие ягнята, кушайте, пока я не решил добавить в соус свои слезы радости!

– Убери это немедленно! – взревел Бякуя, пытаясь перехватить поднос, но Тэрутэру ловко увернулся, оставив после себя шлейф запаха дрожжей.

В углу столовой, абсолютно игнорируя шум, Сония Невермайнд неспешно помешивала чай. Рядом с ней сидел Фуюхико Кузурю. Молодой якудза выглядел так, будто готов был пристрелить любого, кто нарушит их покой, но при этом он послушно держал в руке крошечную фарфоровую чашечку, отставив мизинец.

– Сония-сан, – пробормотал Фуюхико, – ты не думаешь, что нам стоит... ну, хотя бы посмотреть, что там за шум?

– Зачем, Фуюхико-кун? – Сония одарила его безмятежной улыбкой. – Чай сегодня особенно удался. Если нас решат убить, я бы предпочла встретить смерть с полным желудком эрл грея. Жизнь так прекрасна, когда не обращаешь внимания на кричащего медведя с бутылкой спиртного.

– Твоя правда, – буркнул Кузурю, отпивая глоток. – В клане Кузурю мы всегда говорили: «Если летит пуля — допей саке».

В этот момент в столовую влетела Ибуки. Она не шла, она вибрировала. Глухая вокалистка не слышала собственного голоса, но её связки работали на полную мощность.

– Я ЧУВСТВУЮ РИТМ СЕРДЦА ЭТОГО ОСТРОВА! – заорала она, перекрывая звон посуды. – ЭТО ПОХОЖЕ НА УДАР МОЛОТКОМ ПО НЕРВАМ! ДАВАЙТЕ ВСЕ ВМЕСТЕ: О-О-О-О-О-О!

– Ибуки, потише! – попытался крикнуть Нэкомару, прикрывая уши. Он старался говорить шепотом, но его «шепот» сотрясал люстры. – ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, Я ПЫТАЮСЬ БЫТЬ ТИХИМ, КАК НИНДЗЯ В ТУАЛЕТЕ!

Микан Цумики, сидевшая у окна, даже не вздрогнула. Она была занята тем, что вкалывала себе в предплечье какую-то ярко-зеленую жидкость.

– Ох, – прошептала она с блаженной улыбкой, – кажется, это лекарство от кашля вызывает интересные визуальные эффекты. Хаджиме-кун, хочешь попробовать? У меня еще есть состав, который заставляет пальцы ног светиться в темноте. Я проверила его на кролике Гандама, он теперь выглядит как маленькая дискотека.

– Что?! – Гандам вскочил, его шарф взметнулся вверх. – Ты посмела осквернить моих демонических зверей своими алхимическими опытами?!

– Они не жаловались, – равнодушно пожала плечами Микан, вытирая кровь с локтя. – На самом деле, им, кажется, понравилось.

Хаджиме почувствовал, как у него начинает дергаться глаз. Он помнил, что ровно три минуты назад Пекояма вышла в коридор, оглядываясь по сторонам. Ему стало любопытно, и он, воспользовавшись суматохой вокруг очередной порции пиццы, выскользнул из зала.

Пеко сидела на скамейке в саду, её лицо было сосредоточенным, а рука быстро двигалась по страницам блокнота.

– «И тогда Юный Господин прижал её к стене, его дыхание обжигало её щеку...» – шептала она, не замечая Хаджиме. – «...Пеко, – сказал он, – забудь о мечах, сегодня мы будем сражаться только с нашими чувствами».

Хаджиме замер. Он не хотел этого слышать, но его память уже записала каждое слово.

– Пеко? – тихо позвал он.

Девушка подпрыгнула на месте, мгновенно спрятав блокнот под кимоно и выхватив бамбуковый меч. Её взгляд был ледяным, но уши пылали красным.

– Хината-кун. Ты что-то видел? – спросила она тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

– Нет-нет! – Хаджиме замахал руками. – Я просто... искал тишины.

– Иди искать её в другом месте, – отрезала она. – Или я сделаю твою тишину вечной.

Хаджиме поспешно ретировался обратно в здание, где едва не столкнулся с Махиру. Фотограф стояла у стены, пересчитывая толстую пачку купюр.

– Махиру? Откуда у тебя... это? – Хаджиме уставился на деньги.

– Спрос рождает предложение, Хаджиме, – холодно ответила она, поправляя камеру. – Ты не представляешь, сколько извращенцев в мире готовы платить за эксклюзивные кадры кружевных панталон Сонии или спортивных шорт Аканэ. Это бизнес. На эти деньги я куплю себе остров, где не будет глупых парней и смертельных игр.

– Но это же... неэтично?

– Этика не оплачивает мои счета за пленку, – отрезала Махиру и, прицелившись, сделала снимок Хаджиме. – Вот, «Лицо человека, осознавшего тщетность бытия». Пойдет на обложку моего следующего альбома.

Хаджиме хотел возразить, но его прервала Аканэ, которая с разбегу врезалась в него, пытаясь поймать Чиаки.

– Чиаки, стой! – кричала гимнастка. – Я просто хочу пригласить тебя на свидание! Мы пойдем в спортзал, будем бороться, а потом съедим по стейку! Это же так романтично!

Чиаки, не отрываясь от своего планшета, ловко лавировала между мебелью.

– Извини, Аканэ, – монотонно произнесла хакерша. – Я сейчас занята. Я только что взломала твой список контактов и заменила «Свидание» на «Смертельная битва с медведем». Теперь, когда ты будешь писать кому-то, они будут приходить с мечами.

– О, круто! – обрадовалась Аканэ. – Так даже интереснее!

Хаджиме прислонился к стене, чувствуя, как мир вокруг него окончательно рассыпается на части. В центре зала Хиёко Сайонджи сидела на столе, окруженная свитками.

– Так, – бормотала она, грызя карандаш. – Если я шипперю Гандама и Бякую, это будет называться «Тьма в масле» или «Хомячий деликатес»? Хаджиме! Как тебе идея романа, где ты влюбляешься в Монокуму, и вы убегаете в закат, преследуемые толпой разгневанных поваров?

– Хиёко, пожалуйста, перестань, – взмолился Хината.

– Поздно! – хихикнула она. – Первая глава уже готова. Она называется «Винные пары и разбитые сердца».

Словно по сигналу, в центре комнаты материализовался Монокума. В одной лапе он держал початую бутылку дорогого мерло, в другой — хрустальный бокал. Его глаза были слегка подернуты дымкой, а походка была подозрительно нетвердой.

– И-ик! – Медведь уселся на трон, едва не промахнувшись. – Слушайте сюда, детишки... Я тут подумал... Зачем нам эти убийства? Это же так... утомительно. Нам нужно больше вина! И пиццы! Тэрутэру, тащи еще одну, с ананасами!

– Монокума, ты пьян, – констатировал Хаджиме.

– Я не пьян, я в состоянии... э-э... стратегического расслабления! – Медведь поднял бокал. – За надежду! Или за отчаяние! Какая разница, если вино урожая 86-го года? Чиаки, детка, поменяй правила в справочниках. Отныне комендантский час отменяется, но вводится обязательный час дегустации!

Чиаки быстро застучала по экрану.

– Сделано, – сказала она. – Теперь в правилах написано, что каждый, кто не выпьет бокал сока, будет обязан слушать сольное выступление Ибуки в течение трех часов.

В столовой воцарилась тишина, прерываемая только чавканьем Бякуи, который все-таки добрался до пиццы. Даже Нагито на мгновение перестал ловить галлюцинации и с ужасом посмотрел на Ибуки.

– Это... это жестоко даже для тебя, Монокума, – прошептал Хаджиме.

– Жизнь вообще жестокая штука, Хината-кун, – философски заметила Сония, допивая чай. – Но, по крайней мере, у нас есть пицца. Фуюхико, передай мне кусочек с пепперони.

Якудза, покраснев, выполнил просьбу, стараясь не смотреть на Пеко, которая в этот момент что-то яростно дописывала в своем блокноте, бросая на него пылкие взгляды.

Хаджиме закрыл глаза. Его идеальная память сохранит этот день навсегда. Каждый безумный выкрик Ибуки, каждый укол Микан, каждый пьяный ик Монокумы. Он знал, что завтра всё начнется сначала, и, возможно, Чиаки снова перепишет его заметки так, что вместо «помочь друзьям» там будет стоять «купить у Махиру фото Пекоямы в купальнике».

– Эй, Хаджиме! – Нагито вдруг оказался совсем рядом, его лицо было пугающе близко. – Ты видишь этого гигантского розового слона, который танцует танго за твоей спиной? Он говорит, что ты забыл застегнуть ширинку.

Хаджиме в ужасе посмотрел вниз, понял, что это была очередная шутка или галлюцинация Нагито, и просто закрыл лицо руками.

– Я хочу домой, – прошептал он.

– Никакого «домой»! – проревел Нэкомару, пытаясь похлопать его по плечу, но едва не вбив в пол. – МЫ ЕЩЕ НЕ ВСЮ ПИЦЦУ СЪЕЛИ! ЭТО ТРЕНИРОВКА ДЛЯ ЖЕЛУДКА!

Над островом Бармаглот медленно опускался вечер. Монокума уснул прямо на троне, обнимая бутылку. Ибуки начала петь колыбельную, от которой у птиц в лесу случился нервный срыв. А Хаджиме Хината продолжал помнить всё, мечтая лишь об одном — о коротком замыкании в своей голове.