Связаны.

Зеленые призрачные огни лениво лизали сырые своды пещеры, отбрасывая на исписанные ругательствами стены уродливые, пляшущие тени. В логове Лазурного Фонаря пахло сыростью, пережженным сандалом, дорогим вином и свежей кровью, хотя сегодня, по счастью для служанки, обходилось без свежесвежеванных туш на обеденном столе.

Лань Ифей с силой выжала мокрую тряпку в ведро. Мыльная вода плеснула на грубые каменные плиты.

Шесть лет в этом подземном аду научили ее двум вещам: во-первых, демоны ужасно неряшливы, а во-вторых, если не показывать клыкастым тварям страха, они начинают сомневаться, кто из вас двоих на самом деле хищник.

– Эй, замарашка! – раздался с возвышения резкий, капризный голос, больше похожий на визг рассерженной сойки. – Ты там пол шлифуешь или ищешь червей себе на ужин? Шевели костями, иначе я велю сварить из тебя похлебку!

Ифей даже не вздрогнула. Она неторопливо поднялась с колен, оправила подол и повернулась к хозяину горы.

Ци Жун восседал на своем самодельном «троне» – дикой смеси из грубо отесанных валунов, сложенных горкой человеческих костей и вороха золотой парчи, награбленной у зазевавшихся богачей. Его поза была полна ленивой, кошачьей грации: одна длинная нога свешивалась с подлокотника, тонкие бледные пальцы с заостренными когтями вертели пустой нефритовый кубок. Темно-коричневые волосы, гладкие и тяжелые, рассыпались по плечам и спускались ниже пояса, обрамляя породистое, бледное лицо. Кончики его длинных ушей нервно подергивались, а изумрудные глаза пылали в полумраке едким, ядовитым светом.

Он был невероятно красив той порочной, обманчивой красотой, какая бывает у ядовитых древесных гадюк, и ровно настолько же невыносим.

– Если бы господин действительно хотел сварить из меня похлебку, он бы не тратил три сундука серебра на платья из южного шелка, – спокойно отозвалась Ифей, окинув его насмешливым взглядом золотистых глаз. – Разве что вы предпочитаете варить людей прямо в шелках, Ваше Высочество? Говорят, парча дает бульону изысканный привкус пыли и моли.

Ци Жун оскалился, обнажив острые белые зубы.

– Ах ты дерзкая девка! – зашипел он, швырнув в нее кубок.

Ифей даже не шелохнулась – лишь слегка наклонила голову вбок. Нефритовая чарка просвистела в паре дюймов от ее виска и с глухим стуком врезалась в каменную стену, расколовшись на три части. Две маленькие родинки под ее левым глазом дрогнули, когда она изогнула бровь.

– Мимо, – констатировала девушка. – Ваша меткость сегодня хромает так же, как и ваше настроение. Вино с беленой, которое я вам подала вчера вечером, еще не выветрилось?

Ци Жун мгновенно оказался на ногах. Движение было смазанным, нечеловечески быстрым. В один миг он валялся на шкурах, а в следующий – уже стоял вплотную к ней. От него веяло погребальным холодом и запахом горьких горных трав. Он был выше ее на целую голову, худ, но крепок той жилистой силой, которая ломает человеческие хребты с тихим хрустом.

Холодные пальцы сомкнулись на ее подбородке, приподнимая лицо девушки вверх. Ногти слегка оцарапали нежную кожу.

– Ты забываешься, шлюхино отродье, – промурлыкал он прямо ей в губы, щуря горящие зеленью глаза. В его голосе звенела неподдельная злость пополам с больным восторгом. – Думаешь, раз я не отдал тебя псам на растерзание, ты здесь хозяйка? Забыла, чья милость держит твою жалкую душонку в этом хрупком теле?

Ифей не отвела взгляда. В ее янтарных глазах не было ужаса – только привычное упрямство и искра насмешки.

– Ваша милость, мой господин, выражается исключительно в том, что вам лень искать другую служанку, которая умеет заваривать чай без плесени и зашивать ваши драные парадные халаты.

Ци Жун сжал пальцы чуть сильнее, вглядываясь в ее лицо. Ни тени мольбы. Ни единой слезинки. Он шумно втянул ноздрями воздух, раздраженно цокнул языком и оттолкнул ее, хотя и без настоящей жестокости – Ифей лишь сделала шаг назад, легко удержав равновесие.

– Несносная дрянь, – процедил он, отворачиваясь и взмахивая широкими изумрудными рукавами. – И наряд на тебе сидит как на огородном пугале. Эй, вы, безмозглые упыри! Вина мне! Живо!

Из темного коридора тут же выскочил мелкий демон с мордой, похожей на увядшую репу, торопливо волоча пузатый кувшин. Заметив Ифей, демон осклабился, обнажая гнилые пеньки, и нарочно повел плечом, намереваясь толкнуть человеческую девчонку в грязь.

Но не успел он сделать и шага, как Ци Жун с ленивой жестокостью выбросил руку вперед. Зеленая вспышка демонической ци сорвалась с его когтей, и мелкий дух с визгом отлетел к противоположной стене, забившись в судорогах. Кувшин чудом остался цел, перехваченный длинными пальцами князя.

– Глаза разуй, гниль подколодная, – рявкнул Ци Жун, даже не глядя на скулящего слугу. – Кто разрешил тебе дышать в ее сторону? Пошел вон, пока я не оторвал тебе уши и не заставил их сожрать!

Мелкий бес, подвывая, уполз во тьму на четвереньках.

Ифей молча наблюдала за этой сценой. Внутри шевельнулось странное, теплое чувство, которое она привыкла тщательно прятать под слоем цинизма. Ци Жун мог сотню раз на дню грозиться снять с нее кожу, но ни одна тварь на этой горе не смела коснуться ее пальцем – за шесть лет несколько особо ретивых людоедов поплатились за это головами. Демон ревностно охранял свою собственность. А может быть, дело было не только в чувстве собственника, хоть этот венценосный наглец никогда в жизни бы в этом не признался.

Ци Жун сделал большой глоток прямо из горлышка кувшина, вытер губы тыльной стороной ладони и вновь уставился на нее. Скука снова овладела его лицом, делая черты капризными и хищными.

– Мне скучно, – объявил он, плюхаясь обратно на парчовые шкуры. – Скучно, мерзко и тошно! Эти тупоголовые трупоеды не способны связать двух слов, Се Лянь где-то шатается и не попадается мне на глаза, а караваны в округе перевелись.

– Какая трагедия для всего Поднебесного мира, – сухо заметила Ифей, поднимая ведро.

– Стоять! – рявкнул Ци Жун, сверкнув глазами. – Куда намылилась? Я купил тебе те тряпки у торговцев не для того, чтобы ты в них навоз мела. Ты выросла в борделе, девка! Твоя мамаша была лучшей шлюхой в округе, неужели она не научила тебя ничему путному?

Ифей замерла. В ее золотых глазах на мгновение вспыхнул опасный огонек, но она быстро взяла себя в руки. Воспоминания о квартале красных фонарей были далекими, словно подернутыми дымом курильниц.

– Моя мать пела для знатных господ, – медленно произнесла она. – И танцевала. А я была ребенком на побегушках.

– Плевать! – отмахнулся Ци Жун, подавшись вперед. На его губах заиграла ехидная, предвкушающая усмешка. – Кровь не водица! Развлеки меня. Покажи мне что-нибудь. Танец, песню, представление – хоть на голове стой! Если мне понравится, я, так и быть, не стану подсыпать толченое стекло тебе в рис за ту белену. А если нет… – он сладко прищурился, – я заставлю тебя сожрать эту половую тряпку целиком.

Ифей поставила ведро на пол. Медленно вытерла руки о фартук, сняла его и бросила прямо на груду камней.

Под фартуком оказалось то самое платье: нежно-лавандовый шелк, расшитый серебряными ветвями сливы, слишком изящный для мрачной пещеры. Ци Жун на прошлой неделе швырнул этот сверток ей в лицо со словами «Завернись в это, глаза бы мои не видели твое рванье», но сейчас его изумрудный взгляд зацепился за тонкий стан, стянутый широким поясом, и за белизну открытой девичьей шеи.

– Зрелища захотелось, Ваше Высочество? – негромко спросила Ифей, подходя ближе к возвышению. Ее голос потерял привычную сварливость, став бархатистым и грудным.

Ци Жун ухмыльнулся, откинувшись на локти, но его острые уши чуть дрогнули.

– А ты думала, я буду вечно любоваться твоей кислой рожей? Давай, покажи, на что годится девка из дома утех. Или ты только ядом плеваться умеешь?

– Смотрите, чтобы потом не пришлось жалеть, – усмехнулась она.

Ифей подошла к столу, сняла с талии длинный шелковый шарф – невесомый, полупрозрачный, цвета предрассветного тумана. В полутемной пещере повисла тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием изумрудных огней да глухим рокотом подземных вод где-то в глубине горы.

Она не стала просить музыки. Вместо этого девушка тихо запела.

Голос у нее оказался неожиданно глубоким, с легкой хрипотцой. Это была старая, непристойная песенка столичных кабаков – о глупом принце, который потерял корону в опиумном притоне, пытаясь поймать за хвост лисицу-оборотня. Песня была откровенной дерзостью, прямой насмешкой над царственным прошлым Ци Жуна, но мотив тек тягуче, сладко, оплетая слух, как дурман.

Ифей сделала шаг, затем плавный поворот. Шелк в ее руках ожил.

Она не училась высокому искусству храмовых танцовщиц, ее движения были другими – земными, манящими, полными той греховной, дразнящей легкости, какой учили девиц в кварталах удовольствий. Ткань взлетала в воздух, очерчивая мягкие изгибы ее тела, лавандовый подол кружился, открывая на мгновение изящные щиколотки. Она двигалась не как рабыня перед господином, а как женщина, которая прекрасно знает цену каждому взгляду.

Ци Жун перестал ухмыляться.

Его пальцы застыли на шелковом покрывале. Зеленые глаза расширились, в них больше не было ленивого презрения – только жадное, напряженное внимание. Он следил за каждым взмахом ее ресниц, за тем, как колышутся каштановые волосы, за золотым блеском ее глаз, устремленных прямо на него. Ни одна танцовщица в императорском дворце Сяньлэ не смела смотреть на принцев так бесстыдно и прямо.

Ифей скользнула ближе к трону. Песня лилась тише, переходя в полушепот. Она взмахнула шарфом, и тонкая ткань скользнула по бледному лицу демона, на мгновение заслонив свет и оставив после себя запах диких персиков и девичьей кожи.

Ци Жун шумно втянул воздух. Внутри мертвого, холодного тела что-то неприятно и жарко кольнуло. Он ненавидел людей, презирал их слабость, их хрупкость, но прямо сейчас эта мелкая человеческая девчонка держала его в напряжении одним лишь движением бедер.

Она приблизилась вплотную, ступив босыми ногами на парчовые шкуры его ложа. Ее дыхание – теплое, живое, пахнущее мятой – коснулось его шеи. Наклон головы, лукавый изгиб губ, две родинки под золотым глазом, манящие, как две капли смолы.

– Ну как, Ваше Высочество? – прошептала она, почти касаясь губами кончика его заостренного эльфийского уха. – Достаточно ли изысканно для вашего благородного вкуса?

И в этот же миг ее рука, прятавшаяся в складках шарфа, резко дернулась.

Ифей не была бы собой, если бы оставила этот момент без расплаты за разбитый нефритовый кубок. Тонкая щепотка жгучего красного перца, припрятанная в рукаве специально для таких случаев, полетела прямо демону в лицо.

– Твою мать! – взвыл Ци Жун.

Зеленое пламя в чашах под потолком взметнулось до самого свода. Демон дернулся назад, яростно зажмурившись и чихая так, что задрожали мелкие камешки на полу. Магия вспыхнула вокруг него ядовитой волной, разметав шкуры и подушки.

Ифей звонко, искренне рассмеялась, отскакивая назад с кошачьей ловкостью. Ее смех – чистый, дерзкий – заполнил мрачную пещеру, выметая из нее вековую затхлость.

– Ах ты змея подколодная! – взревел князь, ослепленный, наугад выбрасывая руку вперед. – Дрянь! Паршивка! Я оторву тебе голову! Я сварю тебя заживо!

Его когтистые пальцы рассекли воздух и сомкнулись на ее запястье. Слишком сильный рывок – и Ифей, не удержавшись, полетела прямо на него.

Они оба рухнули на груду ковров. Ци Жун навис над ней, тяжело дыша, его изумрудные глаза слезились от перца и ярости, тонкие губы кривились в зверином оскале. Он прижал ее руки к полу над головой, навалившись всем телом. Длинные темно-коричневые волосы демона упали вниз, отрезая их от остального мира тяжелой шелковистой завесой.

– Доигралась? – прошипел он, обнажая острые клыки у самой ее сонной артерии. – Думаешь, я шучу с тобой, человечишка?

Ифей лежала под ним, прижатая к холодным камням сквозь тонкий шелк платья. Она чувствовала тяжесть его тела – парадоксально легкого для его роста, но давящего нечеловеческой мощью. Ее сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм, но страха не было. Было только гулкое, пьянящее электричество, заставлявшее кровь бежать быстрее.

– Если бы вы хотели меня убить, мой князь, – выдохнула она, глядя снизу вверх в его горящие яростью глаза, – вы бы сделали это шесть лет назад. А сейчас… вы просто злитесь, что я танцую лучше, чем вы командуете.

Ци Жун замер.

Их разделяли считанные дюймы. Он видел свое отражение в ее золотистых зрачках. Чувствовал, как под его ладонями бьется ее частый, горячий пульс. Для демона этот пульс должен был звучать как призыв к обеду, но Ци Жун вдруг с ужасом и раздражением понял, что не хочет впиваться зубами в эту тонкую шею, чтобы пить кровь.

Ему хотелось совсем другого. Темного, собственнического, совершенно недопустимого для грозного Лазурного Фонаря.

Его взгляд опустился на ее приоткрытые, насмешливые губы, затем снова метнулся к двум родинкам под глазом. Пальцы, сжимавшие ее запястья, невольно ослабили хватку, когти спрятались. Холодное дыхание демона смешалось с ее теплым.

– Ты наглая, невыносимая тварь, – пробормотал он уже без прежней злобы, скорее с каким-то ошеломленным бессилием. Его голос звучал хрипло и глухо.

– Вы сами меня воспитали, господин, – парировала Ифей, не пытаясь вырваться. Напротив, она чуть подалась навстречу, сокращая расстояние между ними до жалкого волоска. – Каков хозяин, такова и служанка.

Ци Жун смотрел на нее еще несколько долгих, тягучих секунд, в течение которых время в пещере будто застыло. Зеленые огни горели ровно, без треска. Воздух между ними звенел от невысказанного, странного напряжения – смеси вражды, привычки и чего-то опасно похожего на нежность, извращенную демонической природой.

Затем демон резко фыркнул, скривился и отпустил ее руки, отстраняясь и садясь на пятки.

– Тьфу на тебя! – он демонстративно сплюнул на пол и потер слезящийся глаз тыльной стороной ладони. – Весь кайф обломала, паршивка. Перец она притащила! Где ты его вообще взяла?

Ифей села, поправляя растрепавшиеся волосы и одергивая лавандовый шелк. Ее щеки слегка порозовели, но улыбка оставалась невозмутимой и дерзкой.

– На кухне, разумеется. У меня там еще много припасов. Так что в следующий раз, когда решите бросаться нефритом, подумайте дважды.

Ци Жун смерил ее долгим, тяжелым взглядом. В глубине его изумрудных глаз еще тлели опасные искры, но поза снова стала привычно развязной. Он потянулся к поясу, сорвал с него тяжелую подвеску из белого нефрита с тонкой резьбой в виде свернувшегося дракона – вещь явно древнюю и безумно дорогую, краденую из какой-нибудь императорской гробницы – и небрежно швырнул девушке на колени.

– Забирай, – буркнул он, отворачиваясь к стене и скрещивая руки на груди. – За танец. Песня была отвратительной, голос у тебя как у драной кошки, а рифма хромает на обе ноги. Смотреть тошно.

Ифей взяла прохладный камень в ладонь. Нефрит сохранял слабое демоническое тепло своего хозяина. Уголок ее рта дрогнул в мягкой, едва заметной улыбке, которую она тут же спрятала.

– Благодарю за щедрость, о великий ценитель искусств, – сказала она, поднимаясь на ноги и пряча подвеску в рукав.

– Пошла вон с глаз моих, – проворчал Ци Жун, но его длинное острое ухо предательски дернулось назад, ловя каждый шорох ее шагов. – И принеси мне нормального чая! Без трав, без перца и без твоих дурацких шуточек. Если обожгу язык – лично скормлю тебя горным волкам!

– Сию минуту, Ваше Высочество, – с преувеличенной покорностью отозвалась Ифей, подбирая свое ведро с мыльной водой.

Она направилась к выходу из грота, ступая легко и неслышно. Но уже у самого темного прохода девушка обернулась.

Ци Жун сидел к ней спиной, глядя на пляшущие изумрудные огни, но его поза была напряженной, а длинные волосы чуть покачивались в такт нетерпеливому постукиванию пальцев по колену. Он ждал. Он всегда ждал, когда она вернется.

– И, господин? – окликнула она.

Ци Жун раздраженно повернул голову, сверкнув клыками:

– Чего еще?!

Ифей лукаво прищурила золотистые глаза, и две родинки на ее бледной щеке словно ожили в зеленоватом полумраке.

– В следующий раз я спою вам про трехногую жабу, которая возомнила себя драконом. Уверена, вам понравится куда больше.

Не дожидаясь, пока в нее полетит очередной кувшин или проклятие, она юркнула в темный коридор, унося с собой звонкое эхо собственного смеха.

Ци Жун замер с поднятой рукой, в которой уже сгущался зеленый огонь. Секунду он смотрел на пустой проем, затем огонь с тихим хлопком погас на его кончиках пальцев. Демон медленно опустил руку, откинулся на груду парчи и тихо, с искренним ворчливым восхищением выдохнул в темноту:

– Вот же дрянь… Совершенно несносная девка.

На его бледных, красивых губах медленно расплылась кривая, довольная улыбка. День перестал быть скучным.