Любовь

В аудитории четыреста восемь стояла та особенная, гулкая тишина, какая случается в университетских корпусах только после шести вечера. За окнами уже стемнело, и ноябрьский мокрый снег лениво бился о широкие стекла, размазывая огни вечернего проспекта в мутные оранжевые полосы.

Александра Александровна сидела за преподавательским столом, подперев висок тонкой рукой. Перед ней высилась внушительная стопка рефератов по макроэкономике, и красный стержень в ее пальцах уже начинал безжалостно черкать по полям очередного сомнительного опуса. Она устало вздохнула, поправила сползающие на переносицу очки в тонкой золотистой оправе и потянулась к кружке. Кофе, разумеется, давно остыл и превратился в горькую, неаппетитную жижу.

Скрип тяжелой дубовой двери нарушил монотонный стук дождя.

– Александра Александровна, к вам можно? – раздался от порога знакомый, чуть хрипловатый голос, в котором звенела совершенно неуместная для этого часа бодрость.

Она даже не подняла головы, лишь раздраженно замерла с ручкой над чужой кривой диаграммой.

– Часы консультаций закончились сорок минут назад, Потапов. Вы опоздали. Приходите в четверг.

– Да бросьте, Александра Александровна, четверг – это же через целую вечность, – дверь мягко закрылась, отрезая коридорный шум, и послышались неторопливые, уверенные шаги. – К тому же, четверг не выдержит накала моих академических стремлений.

Дмитрий остановился у первого ряда парт, небрежно бросил свой рюкзак на стул и сделал еще шаг к учительскому столу. На нем была расстегнутая темно-синяя куртка, из-под которой виднелась простая серая толстовка. Темные волосы были слегка влажными от дождя, а в карих глазах плясали наглые, самодовольные искорки.

Александра Александровна наконец оторвала взгляд от листов и смерила его холодным, оценивающим взглядом. Ей было тридцать два, она защитила кандидатскую раньше большинства своих коллег, и за годы преподавания научилась выстраивать между собой и студентами невидимую, но железобетонную стену. По крайней мере, ей хотелось в это верить.

– Если ваши стремления столь же поверхностны, как посещаемость моих лекций в этом семестре, то четверг выдержит без труда, – ровно произнесла она. – Что вам нужно, Дмитрий?

– Исправить несправедливость, – он подошел вплотную к столу, оперся на него ладонями и чуть наклонился вперед, сокращая дистанцию.

От него пахло холодным воздухом, табаком и каким-то неожиданно дорогим, терпким парфюмом с нотами кедра и пряностей. Этот запах мгновенно вытеснил въевшийся в аудиторию дух мела и старой бумаги.

– Несправедливость? – переспросила Александра Александровна, демонстративно откинувшись на спинку кресла и складывая руки на груди. – Вы имеете в виду ваш допуск к зачету?

– Нет, допуск подождет, – легко отмахнулся Дима, разглядывая ее лицо с неприкрытым, дерзким интересом. – Несправедливость в том, что самая красивая женщина на этом факультете в пятницу вечером сидит в пустой аудитории и гробит зрение над макулатурой второкурсников, пока город оживает.

Александра на мгновение потеряла дар речи. Ее брови медленно поползли вверх. За годы работы ей доводилось слышать разное – от слезливых историй о больных кошках до неуклюжих попыток подкупа коньяком, – но столь открытая, неприкрытая наглость на грани фола встречалась нечасто.

– Потапов, вы сейчас находитесь в шаге от служебной записки в деканат, – холодно отчеканила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Вы понимаете, что такое субординация?

– Прекрасно понимаю, – Дима усмехнулся, склонив голову к плечу. Улыбка у него была открытая, чертовски обаятельная, из тех, которые обычно сводили с ума первокурсниц. – Субординация – это искусственно созданная дистанция между людьми, основанная на должностных инструкциях. Но инструкции пишутся для рабочего дня, Александра Александровна. А стрелка на часах уже за половину седьмого.

– Мой рабочий день заканчивается тогда, когда я покидаю это здание, – она решительно закрыла папку с рефератами. – Чего я не могу сделать из-за вас. Отойдите от стола.

Дима не двинулся с места. Напротив, он медленно опустился на край соседней парты, вытянув длинные ноги в темных джинсах, и достал из кармана куртки бумажный стаканчик с пластиковой крышкой.

– Я знал, что вы будете злиться, – миролюбиво сказал он, пододвигая стаканчик к ней по гладкой поверхности стола. – Поэтому зашел в ту маленькую кофейню за углом. Двойной латте на миндальном, без сахара, с корицей. Точно как вы берете по утрам перед первой парой.

Александра Александровна замерла, глядя на дымящийся стаканчик. По аудитории поплыл сладковатый аромат корицы и жареных кофейных зерен.

– Вы за мной следите? – в ее голосе прорезались строгие, почти обвинительные нотки, но в глубине души что-то предательски кольнуло от мысли, что он заметил такую мелочь.

– Я за вами наблюдаю, – поправил он тише, и в его голосе исчезла привычная насмешливость, уступив место неожиданной глубине. – Это две большие разницы. Трудно не наблюдать, знаете ли. Особенно когда вы стоите у доски, чертите графики и так смешно хмуритесь, когда кто-то на задних рядах шуршит пакетом.

– Дима, прекратите, – произнесла она уже тише, забыв про отчество, и тут же мысленно отругала себя за эту оговорку. – Вы студент. Я ваш преподаватель. Это… нелепо. И неуместно.

– «Дима» звучит гораздо лучше, – мгновенно уцепился он за ее промах. Его глаза блеснули триумфом. – А насчет неуместности… Мы же взрослые люди, Александра. Разница в возрасте у нас сколько? Лет шесть? Семь? Это даже смешно обсуждать.

– Восемь, – автоматически поправила она, снимая очки и устало потирая переносицу. Без очков ее лицо казалось мягче, беззащитнее, и Александра тут же пожалела о своем жесте, почувствовав, как Дима не отрываясь смотрит на ее губы.

– Катастрофическая пропасть, – с легким сарказмом протянул он. – Целая эпоха. Почти ледниковый период.

– Дело не в годах, а в положении, – она надела очки обратно, возвращая себе броню строгости. – Заберите свой кофе и уходите. Мне нужно закончить проверку.

– Кофе я не заберу, он ваш. И остынет точно так же, как тот, в вашей кружке, если вы будете упрямиться, – Дима поднялся на ноги.

Она подумала, что он наконец сдался и направится к выходу, но парень сделал два шага вперед, обогнул стол и оказался с ней рядом. Слишком близко. Пространство между ними сократилось до нескольких десятков сантиметров. Александра Александровна инстинктивно вжалась в спинку кресла, чувствуя, как внутри вспыхивает тревожная, волнующая искра.

– Что вы себе позволяете? – прошептала она, но в голосе не было прежнего металла.

Дима не тронул ее. Он просто положил руки на подлокотники ее кресла, слегка склонившись над ней. Его тень накрыла ее стол. Теперь она видела крошечный шрам у него над бровью, видела, как расширены его зрачки, и ощущала тепло, исходившее от его тела.

– Я просто хочу пригласить вас на ужин, – сказал он негромко, глядя прямо ей в глаза. Никакого паясничества в его позе больше не осталось. – Никаких аудиторий. Никаких графиков инфляции. Просто вы и я. Один вечер.

– Вы с ума сошли, – Александра покачала головой, чувствуя, как горят щеки. Сердце в груди стучало с непозволительной для кандидата экономических наук скоростью. – Если кто-то увидит… если пойдут слухи…

– На улице темно, снег валит стеной, а в том ресторанчике на набережной, про который я думаю, полумрак и потрясающая паста, – перебил он, не повышая голоса. – Никто нас не увидит. А если и увидит – плевать. Пусть завидуют.

– Потапов…

– Дима.

– Дмитрий, – она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки профессионального самообладания. – Вы понимаете, в какое положение вы меня ставите? Даже если бы я… допустим, чисто теоретически… захотела, это нарушает все нормы университетской этики.

Дима тихо усмехнулся. В его взгляде мелькнуло что-то хищное, но в то же время удивительно бережное.

– Вы сказали «даже если бы я захотела». Значит, теоретически вы не против?

– Не цепляйтесь к словам!

– Я экономист, нас учили обращать внимание на скрытые переменные, – он наклонился еще чуть ниже, так что его дыхание коснулось ее виска, и Александра невольно вздрогнула от пробежавших по коже мурашек. – Скажите мне «нет». Твердо, четко, глядя в глаза. Скажите: «Потапов, ты мне отвратителен, у тебя нет ни единого шанса, оставь меня в покое». И я уйду. Прямо сейчас. Клянусь, больше слова не скажу не по учебе.

Она подняла на него взгляд. Он был так близко, что она могла пересчитать темные ресницы. В его позе не было агрессии, лишь нетерпеливое, пульсирующее ожидание. Дима блефовал или действительно был готов отступить? Проверить это значило рискнуть.

Сказать правду? Какую правду? Что этот несносный мальчишка раздражал ее с первого сентября именно потому, что она слишком часто ловила себя на мысли о его широких плечах и насмешливой полуулыбке? Что в душных аудиториях ей порой стоило огромных усилий не смотреть в его сторону, когда он откидывался на стуле и крутил ручку в длинных пальцах?

Губы Александры приоткрылись, но нужные слова – холодные, отрезвляющие, правильные – застряли где-то в горле. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой, нарушаемой только стуком капель по стеклу.

– Вот видите, – очень тихо произнес Дима, и в его голосе прозвучало странное облегчение. Он медленно убрал руки с подлокотников, давая ей воздух, но взгляда не отвел. – Вы не можете этого сказать.

Александра Александровна медленно выдохнула, чувствуя, как отпускает спазм в груди. Она потянулась к стаканчику с кофе, пальцы слегка подрагивали, но она надеялась, что он этого не заметит. Сделав глоток – напиток оказался идеально горячим, с бархатистой пенкой и тем самым вкусом, который она любила, – она сделала над собой титаническое усилие и вернула лицу строгое выражение.

– Сдать зачет, – произнесла она, глядя прямо перед собой.

Дима замер, нахмурившись от неожиданной смены темы:

– Что?

– Зачет по макроэкономике, – повторила она, аккуратно поставив кофе на стол и повернувшись к нему. – Через три недели. Без единой помарки. Вы выучите все тридцать пять билетов. Никаких «автоматов», никаких поблажек за красивые глаза и кофе. Вы придете и ответите мне теорию кейнсианства так, чтобы у комиссии слезы умиления выступили.

Дима медленно осознавал смысл ее слов. Уголки его губ снова начали расползаться в той самой невыносимой, победной улыбке.

– А если я отвечу? – с вызовом спросил он, наклоняясь чуть ближе.

– Если ответите, – Александра сделала паузу, ощущая, как внутри рушится еще одна стена, – семестр будет закрыт. Ваши ведомости уйдут в архив. И на каникулах… у меня не будет повода читать вам нотации об академической этике.

Дима рассмеялся – тихо, искренне, запрокинув голову. Затем он посмотрел на нее с таким неприкрытым восторгом, что Александре снова захотелось спрятаться за стопкой рефератов.

– Александра Александровна, – торжественно произнес он, отступая на шаг и прикладывая руку к сердцу, – я вам обещаю: Джон Мейнард Кейнс лично перевернется в гробу от зависти к моим познаниям.

– Идите уже, Потапов, – не удержавшись, слабо улыбнулась она краешком губ. – И заберите свой рюкзак.

– Слушаюсь, – он подхватил сумку, закинул ее на одно плечо и пошел к выходу.

У самой двери он остановился, взялся за ручку и обернулся. В полумраке коридора его силуэт казался еще выше.

– Кофе допейте, пока горячий, – мягко сказал он. – И не засиживайтесь допоздна. На улице скользко, я не хочу, чтобы вы упали.

– Спокойной ночи, Дмитрий, – покачала она головой.

– До четверга, Александра, – подмигнул он и скрылся за дверью.

Щелкнул замок. Аудитория снова погрузилась в тишину, но воздух в ней изменился бесповоротно. Александра Александровна сидела неподвижно еще несколько минут, слушая, как затихают его шаги на лестнице.

Затем она взяла теплый стаканчик обеими ладонями, сделала еще один глоток сладкого пряного кофе и посмотрела на стопку непроверенных рефератов. Сверху лежал пустой тетрадный лист, на котором ее собственной рукой теперь были выведены две буквы: «Д. П.».

– Сумасшедший, – шепотом сказала она пустому кабинету, но впервые за всю эту бесконечную, выматывающую неделю на ее губах играла настоящая, живая улыбка.