Сталкерство

Темнота отступала медленно, словно нехотя выпуская сознание из вязкого, липкого омута. Первым вернулось обоняние: тяжелый, горьковатый аромат дорогого парфюма с нотами табака и кедра, намертво переплетенный со сладковатым, тошнотворным запахом химикатов. Затем пришел звук — мерное, глухое тиканье настенных часов где-то вдалеке.

А следом навалилась боль.

Острая, пульсирующая волна пронзила левое предплечье при малейшей попытке пошевелиться. Эмилия судорожно вдохнула через нос, и этот вдох отозвался спазмом в груди. Веки казались свинцовыми. Когда ей наконец удалось приоткрыть глаза, мир предстал размытым пятном, составленным из серого, темно-бордового и угольно-черного цветов.

Она лежала на спине. Под пальцами правой руки струилась гладкая, леденящая кожу ткань. Шелк. Дорогой, тяжелый черный шелк огромной, поистине королевской кровати. Это было совершенно чужое место. Высокие потолки, скрытые в тени, массивная лепнина, длинные портьеры на гигантских окнах, сквозь которые не пробивался ни единый луч света.

Эмилия попыталась приподняться на локтях, но тут же захлебнулась беззвучным криком. Левая рука не слушалась. Опустив взгляд, девушка замерла в оцепенении: от запястья почти до самого плеча конечность была закована в глухой белый медицинский гипс.

Что произошло?

Воспоминания начали с грохотом рушиться в сознание, пробивая брешь в остатках лекарственного дурмана.

Десять дней.

Все началось с безликого сообщения в мессенджере с незнакомого номера: «10 дней до твоей смерти, Эмилия. Или до нашего согласия. Время пошло».

Сначала она приняла это за дурацкий розыгрыш однокурсников. Написала резкое: «Пошел к черту, больной ублюдок, я заявлю в полицию». Ответ пришел через три секунды: «Грубость карается спешкой. Минус два дня. Осталось 7».

Потом начался ад. За ней следили. Ей присылали фотографии: вот она покупает кофе, вот идет в библиотеку, вот открывает дверь своей крошечной съемной квартиры. А потом пришло видео. Ракурс из-под потолка ее собственной спальни. Камера фиксировала, как она переодевается перед сном. Другая — как она чистит зубы. Третья — прямо над подушкой. Они были везде. Ее дом, ее единственное безопасное убежище, был нафарширован скрытой оптикой.

В полицию она пойти не смогла: на пороге участка к ней подошел вежливый мужчина в сером костюме и, едва приоткрыв полу пальто с рукоятью пистолета, негромко произнес: «Не расстраивай Эдуарда, девочка. Он не любит, когда в семейные дела вмешиваются посторонние».

Условие было одно. Чудовищное, не укладывающееся в рамки нормального мира: «Ты станешь моей женой, Эмилия. Либо твое сердце перестанет биться, когда таймер покажет ноль».

Она не ответила «да». В слепой панике она забаррикадировала дверь комодом, сидела на полу в углу кухни, сжимая в дрожащих пальцах кухонный нож, пока экран телефона отсчитывал последние секунды.

И ровно в полночь раздался щелчок. Дверной замок мягко провернулся дубликатом ключей. Комод с легким, почти бесшумным шорохом отъехал в сторону под напором невероятной физической силы. В темный коридор шагнули тени. Эмилия помнила свой истошный, сорванный крик, помнила, как бросилась наперерез, замахиваясь лезвием, а дальше…

Дальше — резкий удар, треск, похожий на сухой щелчок сломанной ветки, чудовищная вспышка боли и влажная ткань с удушливым эфиром, намертво прижатая к ее лицу.

Эмилия зажмурилась, чувствуя, как по щекам покатились горячие слезы. Ее миниатюрное тело — сорок девять килограммов хрупких костей и нервов — крупно дрожало. Ей было всего семнадцать. Вся ее жизнь должна была состоять из вступительных экзаменов, дешевого латте и глупых споров с подругами, а превратилась в капкан.

Тяжелая дубовая дверь в дальнем конце комнаты тихо скрипнула.

Эмилия мгновенно подобралась, натянув одеяло до самого подбородка и инстинктивно вжимаясь в изголовье кровати.

На пороге появился мужчина. Высокий, подтянутый, лет тридцати пяти, с аккуратно зачесанными назад темными волосами и абсолютно бесстрастным лицом. На нем был строгий темный костюм-тройка. В руках он держал поднос с хрустальным графином воды, стаканом и несколькими медицинскими упаковками.

– Вы очнулись быстрее, чем предполагал доктор, – ровным, поставленным голосом произнес вошедший. Он подошел к прикроватной тумбочке и поставил поднос. – Добрый вечер, мисс Уон.

– Кто вы?.. – голос Эмилии сорвался на хриплый шепот. Горло пересохло, словно забитое песком. – Где я?

– Меня зовут Виктор Тейлор. Я помощник мистера Нотта, – мужчина слегка склонил голову в формальном, почти издевательском полупоклоне. – Вы находитесь в загородном поместье Эдуарда. Теперь это ваш дом.

– Мой… дом? – В изумрудных глазах девушки вспыхнула смесь животного ужаса и ярости. – Вы похитили меня! Вы вломились ко мне, вы… Моя рука! Что с моей рукой?!

Виктор даже бровью не повел. Он методично наполнил стакан прозрачной водой и выдавил из блистера две белые таблетки.

– Закрытый перелом лучевой кости со смещением. Вам была проведена репозиция под местной анестезией, пока вы находились без сознания от седативных препаратов. Операция прошла успешно, доктор гарантирует полное восстановление функций через шесть недель, если вы будете соблюдать покой. Это обезболивающее. Выпейте.

– Я ничего не буду пить! – закричала она, дернувшись назад, но сломанная рука отозвалась такой ослепляющей болью, что из глаз брызнули новые слезы. – Вы сломали мне руку! Вы монстры! Выпустите меня отсюда, слышите?!

– Справедливости ради, мисс Уон, руку вы сломали себе сами, – так же невозмутимо отозвался Виктор. – Когда мистер Нотт вошел в вашу квартиру, вы вели себя крайне неразумно. Вы побежали спиной вперед, запнулись о ковер и всем весом рухнули на журнальный столик, подвернув руку. Эдуард лишь перехватил вас секундой позже, чтобы вы не разбили голову об угол.

Эмилия замерла. В памяти туманно всплыло ощущение падения, глухой глухой удар о твердое дерево… Но осознание этого не принесло облегчения.

– Он загнал меня, как зверя! – выдохнула она, судорожно глотая воздух. – Он писал мне эти кошмарные сообщения… Он обещал убить меня!

– Мистер Нотт никогда не бросает слов на ветер, – спокойно согласился Виктор. – Но, как видите, вы живы. И если проявите каплю благоразумия, проживете долгую, исключительно роскошную жизнь.

– Я не выйду за него! Никогда!

Дверь спальни не хлопнула. Она просто открылась шире, мягко скользнув по толстому ковру, но воздух в просторной комнате мгновенно стал тяжелым, почти непригодным для дыхания. Температура словно упала на несколько градусов.

Виктор тут же выпрямился по струнке, опустил руки по швам и сделал два шага назад, уступая дорогу.

В комнату вошел он.

Эдуард Нотт.

Эмилия видела его мельком на тех смазанных фотографиях в криминальной хронике, которую отчаянно гуглила последние дни, но реальность парализовала ее. Он был огромен. Рост под два метра, широкие, мощные плечи, тяжелая поступь хищника, не знающего естественных врагов. Ему было двадцать девять, но в его осанке и взгляде читался опыт человека, пережившего не одну войну. Черная рубашка с расстегнутым воротом подчеркивала бледность кожи и четкую линию массивной челюсти.

Но страшнее всего было его лицо.

Эмилия ждала увидеть психопата с безумным оскалом, жестокого садиста, чьи глаза горят жаждой насилия. Но лицо Эдуарда было пугающе, невыносимо спокойным. Ни тени гнева. Ни капли раздражения. Идеальная, мертвая гладь ледяного озера. Серые, почти бесцветные глаза смотрели на нее без злобы — с легким, мягким, изучающим интересом, от которого внутренности Эмилии скрутило от леденящего ужаса.

Агрессивного мужчину можно было понять, его можно было попытаться разжалобить или улучить момент для удара. Но этот человек был абсолютным штилем перед катастрофой.

– Виктор, – негромко произнес Эдуард. Его голос оказался низким, глубоким и бархатным, совершенно лишенным резких интонаций. – Оставь нас.

– Да, сэр. Таблетки на столе, – помощник почтительно наклонил голову и бесшумно выскользнул за дверь, плотно прикрыв ее за собой.

Они остались вдвоем.

Эдуард медленно, не торопясь, подошел к кровати. Каждый его шаг отдавался глухим ударом в висках Эмилии. Он остановился в полуметре, возвышаясь над ней неприступной скалой, и опустил взгляд на съежившуюся девушку.

Его внимание скользнуло по ее взъерошенным светлым волосам, аккуратному носику, распахнутым от первобытного страха зеленым глазам и, наконец, задержалось на гипсовой повязке.

– Болит? – спросил он тихо. Без издевки. Казалось, он искренне интересовался ее самочувствием.

Эмилия прижала здоровую руку к груди, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы удержать остатки самообладания.

– Уйди… – прошептала она, и в этом слове смешались мольба и слепая ненависть. – Пожалуйста, уйди.

Эдуард не ушел. Он плавно опустился на край матраса. Кровать едва заметно прогнулась под его внушительным весом. Мужчина протянул руку в черной кожаной перчатке — тончайшая лайка, сидевшая идеально по руке, — и коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки.

Эмилия дернулась, как от удара током, пытаясь отстраниться, но сзади была лишь спинка кровати.

– Ты дрожишь, – констатировал он с той же пугающей безмятежностью. Его пальцы мягко скользнули по ее скуле, заправив за ухо выбившуюся светлую прядь. Движение было почти нежным, но в этой нежности сквозила стальная, несокрушимая хватка. – Не нужно. Самое страшное для тебя уже позади. Обратный отсчет окончен.

– Ты… ты чудовище, – задыхаясь, проговорила она. Слезы полились с новой силой, обжигая щеку прямо под его затянутыми в кожу пальцами. – Ты следил за мной. Ты запугал меня до полусмерти. Ты сломал мне руку…

– Руку ты сломала сама, когда попыталась сбежать от неизбежного, – спокойно поправил он, не убирая ладони. Его большой палец стер слезинку с ее кожи. – Но в остальном ты права. Я следил. Я считал дни. Мне нужно было, чтобы ты поняла серьезность моих намерений, Эмилия. Ты слишком молода, слишком наивна. Обычные ухаживания — цветы, рестораны, пустые разговоры — ты бы просто отмахнулась от меня. Назвала бы старым, опасным, чужим. А так… ты думала обо мне каждую секунду последней недели. Я стал центром твоей вселенной.

– Ты сумасшедший! – вскрикнула она, срывая голос. – Ты больной ублюдок! Я никогда… слышишь?! Никогда не стану твоей женой! Убей меня прямо сейчас, потому что я скорее сдохну, чем позволю тебе прикоснуться ко мне у алтаря!

Она ждала удара. Ждала, что он выйдет из себя, схватит ее за горло, закричит. Она была готова к насилию, понятной человеческой ярости.

Но лицо Эдуарда даже не дрогнуло.

Он просто смотрел на нее. Долго, не мигая. Его серые глаза были пустыми и ясными, как зимнее небо. На его губах даже появилась слабая, едва заметная тень подобия улыбки — холодной, созерцательной.

– Ты очень красивая, когда злишься, – тихо произнес он, и этот тон заставил ее замолчать эффективнее любого крика. – Зеленый цвет твоих глаз становится темнее. Как хвоя под снегом.

Эмилия замерла, парализованная этой нечеловеческой реакцией. Вся ее вспышка разбилась о его абсолютное, гранитное спокойствие.

– Ты не умрешь, – продолжил Эдуард, медленно опуская руку на ее здоровое плечо и слегка сжимая его. – И ты не выберешь смерть. Потому что в семнадцать лет люди отчаянно хотят жить, даже когда кричат обратное. А я умею быть терпеливым.

Он наклонился чуть ближе. Девушка почувствовала исходящий от него холод и запах дорогого табака.

– Наш брак состоится через три недели. Доктор снимет гипс чуть раньше, мы заменим его легким фиксатором, чтобы ты могла надеть свадебное платье. Я уже распорядился, дизайнеры приедут завтра для снятия мерок. Если ты откажешься стоять смирно — тебя подержат. Если откажешься сказать «да» у алтаря… что ж, у твоей матери ведь довольно слабое сердце, не так ли? Было бы крайне печально, если бы новости о твоем внезапном «исчезновении» спровоцировали инфаркт.

Сердце Эмилии пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело.

– Не трогай ее… – прошептала она с бессильным ужасом. – Пожалуйста. Она ни в чем не виновата.

– Разумеется, не виновата, – легко согласился Эдуард, поднимаясь на ноги. Он расправил складки на рукавах своей рубашки. – Все зависит исключительно от тебя. Твое послушание гарантирует безопасность всем, кто тебе дорог. Твое упрямство лишь причинит тебе лишнюю боль. Ты уже убедилась в этом сегодня, когда сломала кость.

Он сделал шаг к выходу, но у самых дверей остановился и обернулся. В полумраке комнаты его массивная фигура казалась почти инфернальной.

– Выпей таблетки, Эмилия. Виктор принесет тебе легкий ужин через полчаса. Спи. Тебе нужны силы.

– Почему я? – вырвалось у нее прежде, чем она успела себя остановить. Вопрос прозвучал жалобно, по-детски, разбиваясь о высокие своды чужой спальни. – Зачем все это? Вокруг тебя сотни женщин… Почему я?

Эдуард мягко улыбнулся — впервые за все время. И от этой улыбки мороз пробежал по ее коже до самых кончиков пальцев.

– Потому что, когда я впервые увидел тебя на той весенней улице, ты улыбалась так, словно в этом мире нет ничего дурного, – ответил он тихим, завораживающим шепотом. – А мне всегда нравилось забирать себе редкие, хрупкие вещи. Отдыхай, маленькая птица. Твой таймер больше не тикает. Ты уже дома.

Дверь закрылась за ним с тихим, едва различимым щелчком замка.

Эмилия осталась одна в огромной, чужой постели из черного шелка. Она посмотрела на свой гипс, затем на стакан с водой на тумбочке, и, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую его одеколоном, наконец позволила себе зарыдать — беззвучно, горько и безнадежно, осознавая, что отсчет действительно закончился.

Наступил абсолютный, безупречный ноль.