Новое рождение

Первое, что вернулось к ней, было не зрение и даже не мысль, а оглушительный, первобытный холод.

После бесконечной, удушающей темноты переход в бытие показался грубым рывком за шиворот. Воздух ворвался в легкие подобно битому стеклу, обжигая изнутри, и она закричала. Точнее, попыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся писк новорожденного зверька.

Яркий, безжалостный свет резал глаза даже сквозь плотно сжатые веки. Вокруг суетились тени, звучали приглушенные голоса, металлический звон инструментов и глухой, ритмичный писк медицинских приборов. Кто-то осторожно, но крепко обтер ее теплым полотенцем, освобождая дыхание, и мир наконец обрел очертания.

– Дышит, миссис Форбс. Девочка совершенно здорова, – раздался мягкий женский голос где-то над головой. – Девять баллов по Апгар. Настоящая маленькая воительница, даже не дала сестре времени перевести дух.

Миссис Форбс.

Это словосочетание упало в ее младенческое сознание тяжелым камнем, взбудоражив воспоминания, которые должны были сгореть вместе с ее прошлой жизнью.

Она помнила... слишком много. Свою прежнюю жизнь – обычную, наполненную повседневной рутиной, книгами, работой и нелепой, внезапной смертью, детали которой уже подернулись мутной пленкой. И она помнила истории. Город, сокрытый в вирджинских лесах. Старинные особняки, фамильные склепы, вампиров, ведьм, древние проклятия и реки крови, которые однажды должны были хлынуть на мостовые Мистик Фоллс.

Ее переложили на грудь женщины. Запах пота, крови и ни с чем не сравнимого, пронзительного тепла материнства заполнил все пространство. Она приоткрыла мутные, еще не умеющие фокусироваться глаза и увидела светлые, влажные от слез и усталости волосы, мягкий изгиб губ и усталые, но бесконечно счастливые сине-зеленые глаза.

Элизабет Форбс. Шериф Форбс.

– Моя девочка, – прошептала Лиз, ее палец, чуть шершавый и дрожащий, осторожно коснулся крошечного носика. – Билл, посмотри на нее. Она почти не плачет. Просто смотрит.

Рядом возник мужчина – строгий профиль, аккуратная стрижка, печать сдержанности на лице, которая сейчас дала трещину под напором отцовской гордости.

– Она удивительная, – тихо произнес Билл Форбс, наклоняясь ближе. – Как мы ее назовем? Для первой мы выбрали Кэролайн. А для этой бунтарки?

В паре футов от них, в прозрачном пластиковом кювезе, надрывно и возмущенно вопил еще один сверток – ее сестра-близнец. Будущая королева школьных балов, будущий вампир, девочка, чье сердце всегда жаждало любви чуть больше, чем этот жестокий мир был способен ей дать.

Лиз слабо улыбнулась, переводя взгляд с одного ребенка на другого.

– Персефона. Ты помнишь, Билл? В день, когда мы узнали, что у нас будет двойня, в саду зацвели гранатовые деревья, которые дедушка привез из Греции. Персефона Форбс. Она принесет весну в этот дом.

– Персефона и Кэролайн, – согласился Билл, и его теплая ладонь легла поверх плеча жены. – Звучит идеально.

Младенец в руках Лиз закрыл глаза, чувствуя, как накатывает тяжелая, непреодолимая волна сна. Персефона. Имя богини, ступившей в подземное царство и ставшей его владычицей, но сохранившей способность возвращать к жизни цветы.

Что ж. Если судьба решила сыграть с ней в эту шутку, сделав частью семьи, обреченной на трагедии, она примет правила игры. Но финал напишет сама.

---

Первые годы жизни оказались парадоксальным испытанием. Иметь разум взрослого человека и тело, не способное удержать ложку или вовремя добежать до горшка, было изощренной пыткой. Но Персефона – или Сефи, как звали ее дома, – быстро научилась находить в этом свои плюсы.

Она наблюдала.

Особняк Форбсов был пропитан историей, скрипом старых дубовых половиц и едва уловимым, горьковатым запахом вербены, который Лиз часто заваривала в чай или держала в саше в гардеробной. Для маленькой Сефи этот запах стал первым якорем реальности: совет основателей уже существовал, вампирская паранойя тлела под фасадом благопристойности, а отец и мать хранили тайны даже друг от друга.

Если Кэролайн с младенчества была ураганом эмоций – она требовала внимания ежесекундно, заливисто хохотала и устраивала грандиозные истерики, если бант на платье сидел криво, – то Персефона росла совершенно иной.

Она была вездесущей. Ее детское любопытство не знало границ, помноженное на врожденное бесстрашие. Стоило няне отвернуться, как трехлетняя Сефи уже балансировала на спинке дивана, пытаясь дотянуться до старинных часов, или исследовала темные углы кабинета отца. Но в ней не было капризности. Если Кэролайн падала и разбивала коленку, округу оглашал крик боли и обиды на весь свет. Если падала Сефи, она поднималась, деловито стирала ладошкой грязь и бежала дальше, лишь крепче сжав зубы.

Но больше всего на свете Сефи любила свою семью. Эта привязанность не была холодным расчетом знающего будущее попаданца – она проросла глубоко в сердце с молоком матери и отцовскими вечерними сказками.

– Сефи, слезай немедленно! – звенел тонкий голосок Кэролайн из-под высокого вяза на заднем дворе.

Девочкам было по шесть лет. На Кэролайн было безупречное желтое платьице с рюшами, которое она берегла как зеницу ока, а в огромных голубых глазах застыл неподдельный ужас.

– Тут гнездо, Кэр! – крикнула Персефона с ветки, находившейся на высоте добрых двух метров.

Ее светлые волосы, чуть более густые и непокорные, чем у сестры, были собраны в неряшливый хвост, а джинсовый комбинезон украшали свежие пятна древесной смолы.

– Птенец выпал, он же замерзнет!

– Мама сказала не лазить на деревья, мы опоздаем на пикник к Локвудам! – Кэролайн нервно теребила подол. – И ты порвешь штаны, а миссис Локвуд опять посмотрит на маму так, будто мы... дикие!

– Плевать на миссис Локвуд, – фыркнула Сефи, осторожно переступая по ветке.

Маленькая ладошка крепко, но бережно прижимала к груди крошечный серый комочек с редким пухом.

Она не боялась упасть. Внутри нее словно звенела натянутая тетива – уверенность в собственных силах, которая порой пугала даже взрослых. Персефона с детства занималась всем, до чего могла дотянуться: плаванием, гимнастикой, бегом. Она хотела, чтобы это хрупкое тело стало сильным задолго до того, как в город прибудет первый гроб с первородным или в школу переведется задумчивый вампир с прической цвета воронова крыла.

С ловкостью дикой кошки Сефи соскользнула на нижнюю ветку, уцепилась руками и спрыгнула в густую траву, мягко спружинив коленями.

– Вот, – выдохнула она, протягивая ладони сестре. – Смотри, он живой. Мы положим его в коробку и согреем грелкой, а когда вернемся, папа поможет вернуть его наверх.

Кэролайн замерла. Страх перед испачканным платьем мгновенно уступил место детскому восторгу и состраданию. Ее нижняя губа дрогнула, а глаза заблестели.

– Он такой маленький... – прошептала Кэролайн, боясь даже дотронуться. – Ты правда спасла его, Сефи?

– Конечно, – тепло улыбнулась Персефона, и эта улыбка мгновенно преобразила ее лицо, сделав черты мягкими и невероятно родными. – Я всегда всех спасаю. И тебя спасу, если понадобится. Даже от миссис Локвуд.

Кэролайн рассмеялась, ее звонкий смех колокольчиком прокатился по саду, и она порывисто обняла сестру, совершенно забыв про смолу и пыль.

– Ты самая лучшая сестра на свете!

Сефи обняла ее в ответ, бережно удерживая коробку с птенцом в одной руке. В груди разлилось тепло, смешанное с горьковатой решимостью. В оригинале Кэролайн росла под гнетом постоянного чувства неполноценности – вечно вторая после идеальной Елены Гилберт, вечно недолюбленная матерью, вечно ищущая одобрения.

Персефона поклялась себе с первого дня: ее сестра никогда не будет чувствовать себя одинокой. Она окружит Кэролайн такой стеной любви, поддержки и уверенности, что никакие школьные комплексы не смогут пробить эту броню.

---

Время в Мистик Фоллс текло тягуче, словно кленовый сироп в прохладный полдень. Но за внешним пасторальным покоем всегда скрывались трещины.

Первая настоящая трещина в их семье появилась, когда девочкам исполнилось восемь.

Это был душный июльский вечер. В воздухе пахло грозой, тяжелые тучи нависли над кронами вековых вирджинских сосен, закрывая закатное солнце. В гостиной внизу шел разговор. Без криков, без битья посуды – семья Форбс была слишком благородной для банальных скандалов, – но ледяной тон родителей просачивался сквозь щели под дверями детской, замораживая воздух.

Кэролайн сидела на своей кровати, поджав ноги к груди, и беззвучно плакала, размазывая слезы по щекам.

– Папа уйдет, да? – всхлипнула она, глядя на Персефону. – Я слышала, как он говорил про чемоданы. Сефи, это из-за нас? Из-за того, что я вчера разбила его любимую чашку?

Персефона отложила книгу по истории Гражданской войны – чтение местных хроник давно стало ее тайной страстью, позволившей восстановить карту старых захоронений и подземных туннелей. Она подошла к кровати сестры, села рядом и крепко прижала дрожащую Кэролайн к себе.

– Глупости, Кэр. Ты тут совершенно ни при чем, слышишь меня? – голос Персефоны звучал твердо, гипнотически уверенно. – Взрослые иногда просто... перестают понимать друг друга. Они меняются. Папа любит нас. И мама любит нас больше жизни. Но иногда людям лучше жить в разных домах, чтобы оставаться друзьями.

– Я не хочу в разных! – с отчаянием уткнулась носом в ее плечо Кэролайн. – Я хочу, чтобы все было как раньше!

– Я знаю, милая. Я знаю.

Сефи гладила сестру по золотистым волосам, баюкая ее, пока всхлипывания не перешли в тихое, сонное сопение. Когда Кэролайн наконец уснула, Персефона осторожно уложила ее на подушку, натянула одеяло до подбородка и бесшумно выскользнула из комнаты.

Она спустилась по деревянной лестнице. В холле стоял тяжелый кожаный саквояж. Билл Форбс застегивал плащ, его лицо казалось постаревшим на десять лет, а глаза были красными. Лиз стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, со скрещенными на груди руками – поза защиты, маска шерифа, за которой пряталась глубоко раненная женщина.

Увидев спускающуюся дочь, Билл вздрогнул.

– Сефи... милая, тебе нужно спать, – мягко произнес он, опускаясь на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с ней.

Персефона не плакала. Она подошла к отцу, ее взгляд – слишком глубокий, слишком понимающий для восьмилетнего ребенка – пронзил его насквозь.

– Ты уезжаешь, папа, – констатировала она, не спрашивая.

– Да, принцесса. Мне нужно... пожить отдельно. Но это ничего не меняет между нами. Вы с Кэролайн – лучшее, что есть в моей жизни. Я буду звонить каждый день, вы будете приезжать ко мне на выходные...

– Обещай мне кое-что, – перебила она его тихо, но с такой силой, что Билл осекся.

– Все, что угодно.

– Будь счастлив там, куда ты едешь, – Персефона протянула руку и коснулась его щеки. Она знала его тайну. Знала причину их разрыва с матерью, знала о его природе, которую он так долго подавлял. – Будь счастлив и не вини себя. Но помни: мы с Кэролайн всегда будем твоими дочерьми. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь... если тьма подойдет слишком близко, ты должен сказать мне.

Билл замер, пораженный странным выбором слов. Тьма. В устах ребенка из семьи совета это прозвучало жутко и пророчески. Он крепко обнял дочь, пряча лицо в ее волосах.

– Обещаю, Сефи. Обещаю.

Когда за Биллом закрылась тяжелая дубовая дверь, отрезав его шаги шелестом начавшегося дождя, в доме повисла гнетущая тишина.

Лиз так и не сдвинулась с места, только плечи ее едва заметно дрожали. Персефона повернулась к матери. Без лишних слов она подошла, взяла взрослую, мозолистую от оружия ладонь шерифа в свои маленькие пальцы и сжала.

– Мы справимся, мам, – сказала Персефона. В ее чистых глазах горел янтарный свет решимости. – Мы втроем. Мы ведь Форбсы, помнишь? А Форбсы никогда не сдаются.

Лиз опустилась на колени прямо на холодный пол холла и впервые за этот бесконечный вечер позволила себе заплакать, уткнувшись в плечо своей маленькой, невероятно сильной дочери. А Сефи стояла, гладила мать по спине и смотрела в темное окно, по которому стекали струи воды.

Она не позволит этой семье сломаться. Ни Биллу, ни Лиз, ни Кэролайн.

---

К двенадцати годам Персефона Форбс стала неотъемлемой частью духа Мистик Фоллс.

Если Кэролайн стремительно завоевывала популярность в средней школе, становясь капитаном группы поддержки и организуя школьные комитеты, то Сефи была тем самым ветром, который никто не мог удержать. Она занималась легкой атлетикой, знала каждого торговца на местном рынке по имени, добровольно помогала в приюте для животных и часами пропадала в городском архиве.

Она знала город лучше, чем многие коренные жители. Знала, где заканчиваются границы владений Локвудов, где в лесу прячутся развалины старой церкви семьи Фелл, и сколько вербены растет на тайных делянках ее матери.

Был теплый сентябрьский день. Уроки закончились, и девочки сидели на лавочке в сквере напротив Мистик Гриль. Кэролайн увлеченно рассказывала о предстоящих выборах старосты класса, оживленно жестикулируя клубничным леденцом.

– ...и Бонни говорит, что ее бабушка опять гадала на картах и сказала, что этот год будет переломным! Представляешь, Сефи? Переломным! Наверное, это значит, что меня наконец-то выберут главной в комитете по украшению зала, а не эту зануду Линдси!

Рядом с ними на пледе сидела Елена Гилберт – пока еще беззаботная, смеющаяся девочка с темными прямыми волосами, чьи родители были живы, а жизнь казалась бесконечной солнечной дорожкой.

– Кэролайн, нельзя связывать предсказания миссис Беннет со школьными выборами, – с улыбкой заметила Елена. – Бонни просто пошутила.

– Ничего не пошутила! Миссис Беннет настоящая ясновидящая, моя мама сама говорила, что у нее дар! Сефи, ну скажи ей!

Персефона сидела на спинке скамейки, опершись ногами на сиденье, и лениво щурилась на солнце. В ее руках была потрепанная тетрадь в кожаном переплете – личный дневник, исписанный шифрами, датами и заметками, которые не должен был прочесть никто в этом мире.

– Год действительно может быть важным, Кэр, – негромко произнесла Персефона, отрывая взгляд от страниц. – Но не из-за выборов. Просто иногда время начинает ускоряться. Нужно быть готовыми.

– К чему готовыми? – Елена удивленно вскинула аккуратные брови. В ее глазах не было и тени подозрения – только искреннее детское любопытство.

Сефи спрыгнула со скамейки, грациозно поправила ремень школьной сумки и посмотрела в сторону старого кладбища, чьи верхушки склепов едва виднелись за линией деревьев. Ветер донес оттуда едва заметный запах прелых листьев, сырой земли и чего-то еще – древнего, затаившегося, ждущего своего часа.

До трагедии на мосту Уикери оставалось чуть больше трех лет. До появления Стефана Сальваторе – столько же. До пробуждения Древних – чуть дольше.

Время таяло.

Персефона обернулась к сестре и Елене, и ее лицо озарила широкая, дерзкая, абсолютно бесстрашная улыбка.

– Готовыми к тому, чтобы стать теми, кем мы должны быть, – сказала она, протягивая руку сестре. – Пойдем, Кэролайн. Мама просила зайти в участок после школы, а потом мы обещали помочь миссис Беннет в саду. И если ты хочешь выиграть эти выборы, нам нужно составить предвыборную программу, которая не оставит этой твоей Линдси ни единого шанса.

Кэролайн просияла, тут же вскочила на ноги и схватила сестру под руку, прижимаясь к ней с безграничным доверием.

– Я же говорила, что ты лучшая! Елена, ты идешь с нами?

– Догоняйте! – крикнула Елена, складывая плед.

Они пошли по залитой солнцем улице Мистик Фоллс – три девочки, смеющиеся, держащиеся за руки, полные жизни.

Персефона шла чуть впереди, подставив лицо теплому ветру. Она чувствовала, как внутри нее медленно просыпается сила – не магическая, нет, но сила воли, разума и непоколебимой любви к тем, кто шел рядом. Монстры могли прийти в этот город. Они обязательно придут.

Но здесь их будет ждать Персефона Форбс. И она не отдаст им ни пяди этой земли, ни единой души тех, кого поклялась защитить.