Похождения Карлсона в ИвГу

Массивные дубовые двери главного корпуса физического факультета распахнулись с глухим, почти благоговейным стоном, впуская в прохладный холл сквозняк и двоих необычных первокурсников.

Первым шагнул Малыш. Точнее, теперь его следовало называть Сванте, но сам он к этому солидному имени так и не привык. За последние три года он вымахал почти под метр девяносто, окончательно превратившись в классический образец книжного ботаника: длинные нескладные руки, вечно опущенные плечи, сползающие на кончик носа очки в тонкой роговой оправе. На нем был надет несуразно широкий вязаный свитер с полудетским орнаментом из оленей, джинсы подозрительно коротковатого покроя и старые кеды. В руках он с трепетом сжимал новенькую тетрадь на девяносто шесть листов с изображением спиральной галактики. Малыш с детства бредил физикой — с тех самых пор, как безуспешно пытался вывести формулу подъемной силы для летающего напарника.

Следом за ним, пыхтя и переваливаясь с ноги на ногу, в холл ввалился сам напарник.

Карлсон ни капли не изменился. Он все так же оставался маленьким, круглым, самоуверенным человечком с неопределенным возрастом, ярко-рыжим хохолком и хитрыми блестящими глазками. На его необъятном животе красовалась крупная деревянная пуговица, а из-под синего холщового комбинезона на спине подозрительно топорщился холщовый чехол, скрывавший двухлопастной пропеллер.

– Малыш, это форменное безобразие! – громко, эхом на весь вестибюль возмутился Карлсон, обмахиваясь кепкой. – Подниматься в такую рань, тащиться пешком по лестнице, когда лучший в мире летатель мог бы просто спикировать прямо в окно третьего этажа!

– Тише ты, – испуганно прошептал Малыш, затравленно оглядываясь на стайку первокурсниц, удивленно уставившихся на странную парочку. – Здесь нельзя летать. Это же университет, храм науки! И вообще, ты сам настоял на том, чтобы поступить со мной.

– А кто бы за тобой присматривал? – фыркнул Карлсон, дернув носом. – Ты же без меня пропадешь в этом твоем... как его... синхрофазотроне. Тебе нужен зрелый, умудренный опытом наставник. Мужчина в самом расцвете сил. Кстати, где здесь дают конфеты? В приемной комиссии мне обещали, что на физфаке кипит сладкая жизнь.

– Они имели в виду научную жизнь, Карлсон...

– Эй, новобранцы! Сванте Свантесон и... э-э... господин Карлсон?

Навстречу им по мраморному полу, чуть ли не подпрыгивая на каждом шагу, спешил парень. Он был невысокого роста, темнорусый, с открытым, невероятно подвижным лицом и широченной улыбкой от уха до уха. На его футболке красовалась яркая надпись: «Улыбайся, шеф любит идиотов», а на груди болтался бейдж куратора.

– Привет! Я Гоша! – выпалил он, с ходу потрясая руку опешившему Малышу, а затем с искренним восторгом отвешивая шутовской поклон Карлсону. – Четвертый курс, кафедра общей физики и по совместительству ваш персональный проводник в дивный новый мир! Мне декан лично поручил вашу группу, а когда я увидел в списках таких колоритных ребят, то понял: этот семестр будет легендарным!

– Привет, – смущенно улыбнулся Малыш, поправляя очки. – Я Сванте. А это... ну, вы знаете.

– Лучший в мире студент, гроза профессоров и главный специалист по плюшкам, – представился Карлсон, с гордостью выпятив живот. – Надеюсь, Гоша, у тебя в кармане случайно не завалялось шоколадки? Для запуска мыслительных процессов мне срочно требуется подзарядка.

– Шоколадки нет, но наш студенческий буфет на перемене предоставит тебе выбор, достойный королей! – Гоша театрально взмахнул руками, словно фокусник на арене цирка. – Друзья мои, добро пожаловать на лучший факультет лучшего вуза страны! Вы только вдумайтесь, где вы находитесь! Здесь пахнет историей, квантовыми парадоксами и великими открытиями. Вон та аудитория, Большая физическая, помнит лекции нобелевских лауреатов! А лабораторные? Это же чистая магия, превращенная в графики погрешностей!

Малыш зачарованно слушал, его глаза за стеклами очков загорелись чистым, детским восторгом.

– Неужели нам сразу разрешат работать с лазерами? – с придыханием спросил он.

– С лазерами, с интерферометрами, с маятниками Фуко! – с энтузиазмом подхватил Гоша. – Главное — гореть своим делом. Физика — это праздник, который всегда с тобой. А по вечерам у нас студклуб, капустники, КВН! Я, кстати, на всех факультетских концертах клоуна играю. Ну, в хорошем смысле слова. Юмор помогает преодолевать энтропию Вселенной!

– Энтропия — это хорошо, лишь бы домашку не задавали, – буркнул Карлсон, подозрительно оглядывая массивные бюсты ученых, расставленные вдоль стен. – Слушай, Гоша, а нельзя как-нибудь сразу получить диплом? Ну, скажем, за красивый полет или за лучшее поедание варенья на скорость?

– Боюсь, профессор Ландау-младший не оценит таких талантов, – рассмеялся Гоша. – Но ты не переживай, на физфаке выживают даже гуманитарии, если умеют дружить и вовремя списывать! Пойдемте, я покажу вам расписание, а потом спустимся в цоколь. Пора приобщиться к главной святыне студенчества — факультетской столовой.

Дорога до столовой превратилась в увлекательную экскурсию. Гоша безостановочно сыпал байками о сумасшедших доцентах, которые принимают экзамены по фазам луны, о призраке лаборанта, живущем в оптической темной комнате, и о том, как однажды на посвящении первокурсников запустили в деканат стадо радиоуправляемых утюгов. Малыш слушал, разинув рот, а его врожденная удачливость уже давала о себе знать: прямо у доски объявлений он нашел кем-то оброненную зачетную книжку и тут же вернул ее счастливой заплаканной третьекурснице, заработав благодарный поцелуй в щеку, от которого покраснел до корней волос.

– Вот видишь, а ты боялся! – подмигнул ему Гоша, спускаясь по широкой каменной лестнице в подвальный этаж. – Физфак любит смелых и добрых.

В столовой стоял привычный для любого университета гул: звенели граненые стаканы, громыхали алюминиевые подносы, в воздухе витал густой аромат свежей выпечки, щей и растворимого кофе.

Карлсон замер на пороге, потянул носом воздух и блаженно зажмурился.

– Плюшки, – благоговейно выдохнул он. – Настоящие, с корицей. Спокойствие, только спокойствие, сейчас они все станут моими.

Они взяли разноцветные пластиковые подносы и встали на раздачу. Малыш скромно выбрал гречку с котлетой и чай, Карлсон сгреб в охапку добрый десяток слоек, щедро политых сахарной глазурью, а Гоша балансировал с тарелкой борща, умудряясь на ходу здороваться едва ли не с каждым вторым посетителем.

Свободный столик нашелся в самом углу, возле массивной чугунной батареи. Однако он не был пуст. За ним, развалившись на стуле и вытянув длинные ноги, сидел высокий худой парень. Черные, слегка всклокоченные волосы падали ему на лоб, прикрывая насмешливый, усталый взгляд темных глаз. К соседнему стулу был прислонен потертый кожаный чехол с двенадцатиструнной гитарой, а перед самим парнем стояла лишь наполовину пустая кружка с черным, как деготь, кофе и валялась исчерканная интегралами салфетка.

Вокруг него словно существовала невидимая аура холодного сарказма, которая, впрочем, ничуть не мешала трем студенткам за соседним столиком бросать на него восхищенные, полные обожания взгляды.

– О, Андрюха! – радостно воскликнул Гоша, плюхая свой поднос прямо на стол. – Ты уже здесь? Живой после вчерашнего коллоквиума?

Парень медленно поднял голову, скривив тонкие губы в язвительной усмешке.

– Относительно, Георгий. Мой труп пока способен поглощать кофеин и рефлексировать над бренностью бытия. Кого ты притащил? Очередные жертвы для алтаря теоретической физики?

– Знакомься, это наши подопечные первокурсники! – Гоша просиял, ничуть не задетый тоном приятеля. – Сванте — будущий гений теоретической физики, а это Карлсон — уникальный феномен прикладной механики! Ребята, это Андрей. Наш факультетский бард, покоритель женских сердец и по совместительству лучший гитарист студвесны.

– Очень приятно, – тихо пробормотал Малыш, неловко усаживаясь на край стула и пряча длинные ноги под стол.

Карлсон тем временем без малейших церемоний плюхнулся на сиденье, подвинул к себе гору плюшек и с подозрением уставился на черноволосого четверокурсника.

– А почему ты такой хмурый, Андрей? У тебя что, собака съела всю колбасу? Или у тебя нет лучшего в мире пропеллера? Впрочем, пропеллера ни у кого нет, кроме меня, так что завидовать не стыдно.

Андрей медленно перевел взгляд на странного круглого человечка, скользнул глазами по деревянной пуговице на животе, затем посмотрел на сутулого гиганта Малыша в его нелепом детском свитере и, наконец, издал тихий, горький смешок.

– Прелестно. Просто великолепно, – протянул он своим глубоким, бархатным голосом, в котором сквозила бездонная тоска. – Гоша, признайся, ты их нашел в отделе детской литературы или декан лично выписал их из цирка, чтобы разнообразить наш персональный ад?

– Андрей, прекрати! – нахмурился Гоша, отламывая кусок хлеба. – Не пугай ребят в первый же день. У них правильный настрой, они хотят учиться!

– Хотят учиться? – Андрей приподнял бровь, отпивая глоток остывшего кофе. Он повернулся к Малышу, и в его глазах блеснула холодная сталь. – Слушай сюда, юноша бледный со взором горящим. Видишь эту гитару? Четыре года назад я пришел сюда с ней, мечтая писать песни о квантовых полях и очаровывать первокурсниц романтикой науки. А знаешь, что я пишу теперь?

– Что? – с замиранием сердца спросил Малыш.

– Объяснительные записки замдекана о том, почему наша группа не сдала отчет по термодинамике, – отчеканил Андрей. – Физфак — это не сказка, парень. Это мясорубка. Сначала тебе кажется, что ты избранный, способный постичь гармонию Вселенной. А через два месяца ты сидишь в четыре утра над третьей пересдачей по матанализу, с красными от недосыпа глазами, забыв, как выглядит солнечный свет. Твои романтические свидания будут проходить с учебником Савельева, а единственный орган, который будет работать на полную мощность — это печень, пытающаяся переварить энергетики.

Малыш заметно побледнел. Его пальцы нервно стиснули край свитера. Он вспомнил, как радовался письму о зачислении, как мечтал стоять у доски, покрытой сложнейшими формулами, и внутри него шевельнулся ледяной холодок страха.

– Не слушай его! – тут же вмешался Гоша, энергично замахав ложкой, едва не расплескав борщ. – Андрюха просто у нас штатный меланхолик. Он ворчит, потому что вчера получил «хорошо» вместо «отлично» по квантам, вот и бесится! Сванте, университет — это лучшее время в жизни! Да, придется попотеть, никто не спорит, но когда у тебя наконец сходится формула, когда эксперимент дает расчетный результат — это чистый катарсис! Это братство! Мы же здесь все на одной волне, мы семья!

– Семья каторжников на урановых рудниках, – парировал Андрей, откинувшись на спинку стула и саркастично глядя на друга. – Гоша, ты оптимист до патологии. Ты даже на собственной казни будешь хвалить палача за отличную заточку топора. Зачем ты врешь детям? Ты им уже рассказал про профессора Смирнова? Про того самого, который на защите лаб заставляет выводить формулу маятника через тензорный анализ, а если ты ошибаешься в знаке, отправляет на осень без права переписки?

– Смирнов душевнейший дед, если найти к нему подход! – запальчиво возразил Гоша. – Я ему на экзамене анекдот про Шрёдингера рассказал — он мне автоматом тройку поставил и чаем напоил!

– Тройку, заметь, – подчеркнул Андрей, бросив выразительный взгляд на Малыша. – А этот парень, судя по его лицу, отличник. Медалист, небось? Вот увидишь, Гоша, к третьей неделе этот ботанический шедевр сломается под грузом расчетно-графических работ.

Малыш сжался под этим взглядом. Он действительно окончил школу с отличием, но в глубине души всегда сомневался в себе: а вдруг он просто зубрила? Вдруг настоящий университет окажется ему не по зубам?

– Так, минуточку! – раздался вдруг громкий, чавкающий голос.

Все трое повернулись к Карлсону. Тот уже успел расправиться с тремя плюшками, его щеки лоснились от сахара, а на кончике носа красовалась капля абрикосового джема. Он решительно отодвинул пустую тарелку, упер руки в бока и уставился на Андрея с нескрываемым превосходством.

– Ты, чернявый с гитарой, много говоришь, но мало понимаешь в колбасных обрезках! – авторитетно заявил Карлсон. – Во-первых, Малыш — это не какой-нибудь там задохлик. Это мой лучший друг. А тот, кто дружит с лучшим в мире Карлсоном, автоматически становится самым везучим человеком на этом вашем физ... как его... факе!

– Неужели? – Андрей скептически приподнял бровь, хотя в уголках его рта дрогнуло подобие улыбки от столь комичного зрелища.

– Абсолютно точно! – отрезал Карлсон. – Во-вторых, этот ваш профессор с топором... если он посмеет обидеть Малыша, я лично прилечу к нему ночью на балкон, переоденусь в самое дикое привидение с мотором и утащу все его конспекты! А во-вторых... или в-третьих? Неважно! Если этот матанализ такой противный, то зачем его учить? Достаточно просто вовремя нажимать на нужные кнопки!

Карлсон торжественно нажал на пуговицу на своем животе. Под столом что-то тихо и мощно зажужжало. Салфетки на подносах взметнулись в воздух от возникшего воздушного потока, пустая кофейная чашка Андрея мелко задрожала, а сам Карлсон слегка приподнялся над сиденьем на пару сантиметров, победно ухмыляясь.

Андрей замер. Его саркастическая маска впервые дала трещину. Он наклонился вперед, вглядываясь в пространство между стулом и Карлсоном. Профессиональный физик внутри него внезапно взбунтовался против очевидного нарушения закона сохранения импульса.

– Это... что это такое? – пробормотал Андрей, моргая. – Где источник энергии? Какой крутящий момент? Гоша, ты это видишь?

– А я тебе говорил! – радостно взвизгнул Гоша, хлопая в ладоши. – Я же говорил, что они феноменальные! Физика полна чудес, скептик ты недоделанный!

Карлсон выключил моторчик и с мягким стуком плюхнулся обратно на стул, явно довольный произведенным эффектом.

– Спокойствие, только спокойствие. Это секретная разработка. Мужчина в самом расцвете сил не раскрывает своих тайн за чашкой холодного кофе. Вот если бы здесь был вишневый пирог...

Малыш, глядя на ошеломленного Андрея и ликующего Гошу, вдруг почувствовал, как тяжелый ком в груди растворяется. Страх перед грозным университетом отступил. Ну конечно! С ним же Карлсон. Они прошли через чердаки Стокгольма, через жуликов Филле и Рулле, через строгую фрекен Бок — неужели они не справятся с каким-то матанализом и профессором Смирновым?

– Знаешь, Андрей, – тихо, но неожиданно твердо произнес Малыш, расправляя плечи и прямо глядя на старшекурсника. – Может, здесь и тяжело. Может, ты и прав насчет бессонных ночей. Но я пришел сюда не ради легкой жизни. Я хочу знать, как устроена Вселенная. И почему летает Карлсон — я тоже обязательно выясню. Даже если для этого придется исписать тысячу таких салфеток.

Андрей долго смотрел на нескладного юношу в детском свитере. Его лицо постепенно смягчилось, исчезла циничная усмешка, уступив место едва заметному уважению. Он покачал головой, взял свою гитару и мягко тронул струны, извлекая чистый, глубокий аккорд, прокатившийся по шумящей столовой.

– Ну что ж, Сванте, – негромко сказал Андрей. – Дерзай. Если через полгода ты все еще будешь улыбаться так же, как этот безумный клоун Гоша, я лично сыграю тебе на гитаре лучшую песню из своего репертуара. А пока... – он подвинул к Карлсону нетронутую ватрушку со своего подноса, – держи, феномен механики. Заслужил за фокус с левитацией.

– Вот это правильный разговор! – просиял Карлсон, мгновенно утаскивая ватрушку. – Гоша, запиши: чернявый принят в нашу компанию на испытательный срок. Малыш, доедай свою гречку, нас ждут великие дела и, надеюсь, перерыв на обед номер два!

Гоша громко рассмеялся, звонко хлопнув ладонью по столу, заставив подпрыгнуть вилки:

– В добрый путь, первокурсники! Первый семестр объявляется открытым!

Малыш улыбнулся, подцепил ложкой остывшую кашу и с теплом посмотрел на своих спутников. Впереди были страшные коллоквиумы, лабиринты библиотек и бесконечные лекции. Но прямо сейчас, в полуподвальной университетской столовой, пахнущей корицей и свежей полиграфией студенческих билетов, он чувствовал себя абсолютно счастливым.