Хы

Антон Ковалёв стоял посреди своей гостиной, сжимая в руке телефон с такой силой, что пластиковый чехол жалобно поскрипывал. На том конце провода гудки давно стихли, но в ушах всё ещё звенел холодный, не терпящий возражений голос Артура Белозёрова. Человека, который в девяностые покупал заводы за бесценок, а сейчас решал вопросы на таком уровне, куда бывшим звездам футбола вход был заказан даже через черный ход.

– На три месяца, Антон. Только ты. Никаких чужих людей, никакой охраны у подъезда, чтобы не привлекать лишнего внимания прессы. Ты мне должен. Если с Натом что-то случится… ты знаешь, что будет.

Антон знал. В прошлый раз, когда Ковалёв в пьяном угаре размахивал стулом в клубе и чуть не сломал человеку жизнь, именно Белозёров замял половину уголовных дел, оставив Антону лишь показательный срок, после которого тот и угодил в исправительный центр к трудным подросткам.

Ковалёв тяжело выдохнул и перевёл взгляд на диван.

Там сидел Натаниэль. Пареньку было шестнадцать, но выглядел он от силы на четырнадцать: невысокий, хрупкий, с тонкой бледной шеей и копной непослушных медно-рыжих волос, отливавших золотом под светом люстры. На коленях он держал раскрытый планшет, в котором висели бесконечные графики, аналитика и лекции по международному праву. Сын миллиардера готовился к роли наследника империи с таким маниакальным упорством, словно от этого зависела его жизнь.

Но стоило Антону сделать шаг в его сторону, как Нат едва заметно вжал голову в плечи. Его пальцы нервно сжали край кожаного чехла.

Ковалёв поморщился. Он прекрасно знал этот взгляд. Пацан видел те самые записи с камер видеонаблюдения, которые крутили по всем новостным каналам. Для Натаниэля Антон был не старым другом отца, а двухметровым психопатом-уголовником, способным в любую секунду сорваться с катушек и проломить череп ближайшим предметом.

– Чай будешь? – как можно мягче, скрипя зубами от неестественности собственного тона, спросил Антон.

– Нет, спасибо, Антон Владимирович, – негромко и подчеркнуто вежливо ответил Нат. – Я не голоден. Спасибо.

– Да хорош ты «выкать», – отмахнулся Ковалёв, потирая переносицу. – Я тебе не препод. Короче, расклад такой: у меня сегодня тренировка в центре. Одного я тебя здесь не оставлю, ключ не дам, мало ли чё. Поедешь со мной. Посидишь на трибуне, позубришь свою экономику. Тихо, как мышь. Ни с кем не разговариваешь, ни на кого не смотришь. Понял?

Натаниэль быстро кивнул, торопливо убирая планшет в строгий кожаный рюкзак.

– Да, конечно. Я всё понял.

«Как зеницу ока, – мысленно повторил Антон, натягивая ветровку. – Не дай бог на нём хоть царапина появится. Меня Белозёров живьем закопает где-нибудь под Тверью».

---

Спортивный зал исправительного центра встретил их привычным гулом: скрипом кроссовок по старому паркету, отборным матом и ударами тяжелого мяча о железные щиты.

Антон завёл Натаниэля внутрь, крепко держа его за плечо – не то чтобы силой, скорее инстинктивно прикрывая собой от всей этой своры. Рыжий парень казался в этих обшарпанных стенах существом с другой планеты: идеально выглаженная рубашка, кашемировый джемпер, аккуратные туфли.

Смех на площадке мгновенно стих. Первым остановился Платон, лениво вертя мяч на пальце и с откровенной ухмылкой разглядывая гостя. Чуть поодаль у шведской стенки замер Никита, прищурив холодные, внимательные глаза.

– Так, уроды, построились! – рявкнул Ковалёв, выходя в центр зала. – Живо, блядь! Дрочеров это тоже касается!

Подростки неохотно потянулись к центральной линии. Платон, проходя мимо Натаниэля, нарочито громко втянул носом воздух:

– Опаньки… А чем это у нас тут пахнет? Бабкиными духами или французским мылом? Антон Евгеньевич, вы нам новую девочку привели?

– Заткни пасть, Платон, – ледяным тоном оборвал его Ковалёв, в глазах которого вспыхнуло опасное пламя. – Это мой… племянник. Он здесь просто посидит. Если хоть одна сука к нему подойдет, если хоть одно слово кривое в его сторону услышу – лично каждого по кругу в асфальт закатаю. На тридцать кругов вокруг зала бегом марш!

Парни заворчали, но спорить не решились. Платон напоследок мазнул по Натаниэлю наглым, оценивающим взглядом, а Никита лишь тонко улыбнулся, скользнув взглядом по дорогому рюкзаку и явно испуганным глазам паренька.

Антон усадил Ната на верхний ряд зрительской трибуны, в самый дальний и темный угол.

– Сиди тут. Никуда не уходи, что бы ни случилось.

– Хорошо, – тихо отозвался Нат, раскрывая конспект и стараясь не смотреть на то, как по залу с диким гиканьем наматывают круги озлобленные подростки.

Всё шло нормально первые сорок минут. Антон гонял банду до седьмого пота, Натаниэль послушно конспектировал что-то по налоговому праву Швейцарии, мир казался относительно стабильным. Ровно до того момента, пока в зал не заглянул запыхавшийся Герман Алексеевич.

– Ковалёв! Срочно! Там проверка из министерства приехала, они требуют журнал посещаемости и отчет по гранту! Бросай всё, бегом к директрисе!

Антон выругался сквозь зубы.

– Герман, у меня тренировка…

– Антон, они снимут с нас финансирование! Бегом!

Ковалёв метнул взгляд на трибуну. Натаниэль сидел неподвижно, уткнувшись в записи. Подростки на поле тяжело дышали, растянувшись на матах.

– Платон! Никита! – рявкнул Антон. – Мячи убрать в каптерку. Если через десять минут зал не будет чистым – сгною на кроссах. Я быстро.

Он выскочил за дверь, даже не подозревая, какую фатальную ошибку совершил.

---

Как только тяжелая дверь зала захлопнулась за спиной тренера, атмосфера мгновенно переменилась. Воздух словно загустел.

Платон пнул валявшийся на полу мяч прямо в сторону трибун. Снаряд с глухим стуком ударился о ступеньку в паре сантиметров от ног Натаниэля. Рыжий вздрогнул, но головы не поднял, лишь сильнее стиснул ручку.

– Эй, рыжик, – раздался снизу насмешливый голос Платона. – Ты чё, глухонемой? Тебе мяч подать не по понятиям?

Натаниэль сделал глубокий вдох, стараясь вспомнить наставления отца о том, как вести себя с агрессивной публикой. Отец всегда говорил: «Держи дистанцию, говори уверенно, не показывай страха». Но отец вел переговоры с министрами, а не с уличной шпаной с разбитыми костяшками.

– Заберите сами, пожалуйста, – спокойно ответил Нат, не поднимая глаз. – Я занят.

Никита, бесшумно поднявшийся по ступеням с другой стороны, тихо рассмеялся, присаживаясь рядом на корточки.

– Смотри, Платоха, он занят. Уроки учит. А че такие руки трясутся, отличник? Боишься? Думаешь, дядя Антон тебя спасет?

– Я никого не боюсь, – солгал Нат, наконец посмотрев на Никиту. В глазах подростка плескалась холодная, расчетливая жестокость. – И я прошу вас оставить меня в покое. У меня нет с вами общего контекста для диалога.

– «Контекста для диалога», бля! – заржал Платон, взбегая по трибуне и плюхаясь на сиденье прямо перед Натом. – Слыхал, Никитос? Он по-русски говорить не умеет! Интеллигенция ебаная. Слушай сюда, принц. Ковалёв тебя боится, мы это сразу просекли. Он вокруг тебя как наседка скачет. Чё ты за фрукт такой?

– Я просто гость, – сухо отрезал Нат, собирая тетради. Он понял, что оставаться здесь нельзя, и попытался подняться.

Платон тут же уперся ладонью ему в грудь, толкая обратно на пластиковое сиденье. Нат был слишком щуплым, чтобы оказать хоть какое-то физическое сопротивление.

– Куда намылился? Мы еще не познакомились, – оскалился Платон. – Ты чё, брезгуешь с нами посидеть? Западло тебе с пацанами пару слов перетереть?

– Оставь его, Платон, видишь, парень пересох от страха, – с притворной заботой протянул Никита. Он полез во внутренний карман куртки, валявшейся рядом, и выудил початую бутылку яблочного лимонада. – На вот, горло промочи. Жарко же.

– Я не хочу.

– Слышь, ты, – голос Платона внезапно потерял шутливые нотки, став жестким и хриплым. Он навис над рыжим, схватив его за воротник кашемирового джемпера. Ткань натянулась. – Тебе по-человечески предлагают. У нас тут свои правила. Либо ты пьешь с нами за знакомство, либо мы тебе сейчас этот блокнотик в глотку утрамбуем, а Ковалёву скажем, что ты сам с лестницы наебнулся. И поверь мне, рыжий, он ничего нам не сделает.

Натаниэль замер. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами мелькнуло лицо разъяренного отца, затем – силуэт Ковалёва с перекошенным лицом. Паника парализовала рациональное мышление. Он видел в глазах Платона абсолютную готовность ударить.

Никита тем временем незаметно для Ната, но на глазах у Платона, вытащил из кармана маленький прозрачный зип-пакет с двумя белыми таблетками. Ловким движением фокусника он закинул их в горлышко бутылки, зажал пальцем и слегка встряхнул. Платон на мгновение округлил глаза, но Никита лишь подмигнул ему с ледяной усмешкой: мол, поглядим, как мажорчик поплывет.

– Ну так че? – Никита протянул бутылку Нату. – Пьешь до дна, и мы отваливаем. Честное пацанское.

Натаниэль посмотрел на бутылку. Жидкость внутри слабо пенилась, пахло дешевым химическим яблоком и резким спиртом – там явно был замешан еще и дешевый коньяк или водка.

– До дна? – с трудом сглотнув, переспросил Нат.

– До дна, сладкий, – усмехнулся Платон, ослабляя хватку на его воротнике. – Докажи, что ты не маменькин сынок.

Нат дрожащими руками взял бутылку. Гордость, проклятое воспитание и дикий, первобытный ужас перед физической расправой смешались в гремучую смесь. Он запрокинул голову и сделал первый большой глоток.

В горло словно плеснули раскаленного свинца. Горький, обжигающий привкус спирта смешался с чем-то мерзким, химически-меловым. Нат закашлялся, слезы брызнули из глаз, но Платон с хохотом хлопнул его по спине:

– Пей, пей, не позорь дядю Антона!

Задыхаясь, борясь с рвотным позывом, Натаниэль влил в себя почти всё содержимое полулитровой бутылки, пока Никита не выхватил пустую тару из его ослабевших пальцев.

– Красава! – заржал Платон. – А ты боялся! Живой же!

Нат судорожно хватал ртом воздух, закрыв лицо ладонями. Внутренности жгло огнем.

– Теперь… оставьте меня, – прохрипел он.

– Базара ноль, отдыхай, миллионер, – хмыкнул Никита, поднимаясь.

Они спустились вниз, посмеиваясь. Натаниэль остался один.

Прошло не больше пяти минут, когда реальность вокруг рыжего парня начала стремительно трещать по швам.

Сначала навалилась странная, неестественная духота. Сердце внезапно сорвалось на бешеный галоп, ударяя в виски тяжелыми молотами. Натаниэль попытался открыть планшет, но буквы на экране расплылись в ядовито-зеленые полосы. Руки перестали слушаться, кончики пальцев онемели, а к горлу подкатила тяжелая, удушающая тошнота.

– Что… что это?.. – пробормотал он в пустоту, хватаясь за край трибуны.

Стены зала опасно накренились. Звуки стали плоскими, далекими, словно он провалился под лед. Он попытался встать, но ноги превратились в вату. Натаниэль рухнул на колени прямо между рядами сидений, сдирая кожу на ладонях об шершавый бетон. Его затрясло мелкой, непрекращающейся дрожью, зрачки расширились во всю радужку, поглотив зеленый цвет глаз, а дыхание стало свистящим и рваным.

Внизу в этот момент Платон нервно закурил, глядя на то, как парень на трибуне бьется в судорогах.

– Слышь, Никитос… – протянул Платон, и в его голосе впервые прорезался страх. – А чё ты ему туда подсыпал?

– Да колеса одни… с района притащили, – неуверенно отозвался Никита, стирая пот со лба. – Сказали, чистый кайф, расслабляет…

– Ты еблан?! Он щас сдохнет нахуй! Посмотри на него!

---

Дверь зала распахнулась с оглушительным грохотом. Антон Ковалёв влетел внутрь, на ходу убирая какие-то подписанные бланки в карман.

– Всё, уроды, цирк окончен, проверка свали…

Слова застряли у него в горле.

В зале стояла мертвая, звенящая тишина. Платон и Никита жались к шведской стенке, бледные, как полотна, и оба смотрели на верхний ярус трибун.

Антон медленно поднял голову.

Натаниэль лежал на боку между скамейками, скрючившись в позе эмбриона. Его тело сотрясали конвульсии, тонкие пальцы скребли по бетону, изо рта текла тонкая струйка прозрачной пены вперемешку со слюной, а ярко-рыжие волосы насквозь промокли от холодного пота. Рядом валялась раздавленная пластиковая бутылка.

В эту секунду мир Антона рухнул. Перед глазами вспыхнула не карьера, не исправительный центр и даже не тюремная камера. Он представил, что с этим хрупким, домашним мальчиком прямо сейчас происходит что-то необратимое. С сыном человека, который доверил его Антону.

– Нат!.. – вырвался из груди Ковалёва дикий, нечеловеческий крик.

Антон преодолел расстояние до трибун за три гигантских прыжка, перескакивая через три ступеньки за раз. Влетев на верхний ярус, он рухнул на колени рядом с парнем.

– Нат, эй, слышишь меня?! Натаниэль!

Ковалёв перевернул его на спину. Лицо подростка было белее мела, губы приобрели синюшный оттенок. Парень хрипел, его невидящие, чудовищно расширенные зрачки плавали, не в силах сфокусироваться на тренере.

– Холодно… мне… воздух… – едва слышно сипел Нат, и пальцы его судорожно вцепились в куртку Антона, сминая ткань с неожиданной для умирающего силой. – Антон… Владимирович… помогите…

– Держись, пацан, держись, я здесь! – заорал Ковалёв, ощупывая его шею.

Пульс под пальцами не просто частил – он буквально взрывался, готовый разорвать тонкие сосуды. От Натаниэля разило дешевым пойлом и едкой синтетической дрянью.

Антон замер на долю секунды. Животный, ледяной ужас сменился такой же первобытной, сокрушительной яростью.

Он поднял голову. Платон и Никита всё так же стояли внизу, вжимаясь в стену.

Ковалёв поднялся. Казалось, он вырос вдвое. Глаза тренера налились кровью, челюсти сжались так, что послышался хруст. Спускаясь вниз, он даже не шел – он надвигался, как стихийное бедствие, как товарный поезд, у которого отказали тормоза.

– Что. Вы. Ему. Дали? – каждое слово Антон выплевывал, словно пулю.

Платон попятился, подняв руки:

– Ковалёв, мы не хотели, в натуре! Мы просто пошутить хотели, подколоть мажора…

Антон не стал слушать. В два шага сократив дистанцию, он сгреб Платона за шкирку и с размаху впечатал его спиной в железные перекладины шведской стенки. Удар был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка. Платон взвыл от боли, хватая ртом воздух.

– ЧТО ВЫ ЕМУ ДАЛИ, ТВАРИ?! – взревел Ковалёв прямо ему в лицо, брызгая слюной. – ИМЯ ВЕЩЕСТВА! БЫСТРО, ИНАЧЕ Я ВАС ЗДЕСЬ ОБА СДОХНИТЕ ДО ПРИЕЗДА СКОРОЙ!

Никита, до этого момента сохранявший маску циничного спокойствия, затрясся всем телом, упал на колени и затараторил, срываясь на визг:

– «Собака»! Там «собака» была, аптечная херня, с водкой разбодяжили! Две штуки! Антон Евгеньевич, не надо, мы не знали, что он чистый, у него толер нулевой!

– «Собака»… – прошептал Ковалёв, и волосы у него на затылке встали дыбом. Смертельная дозировка для неподготовленного шестнадцатилетнего организма с дефицитом веса. Сердце Ната могло остановиться в любую секунду.

Антон отшвырнул Платона в сторону, как тряпичную куклу. Тот мешком осел на пол, судорожно кашляя и держась за ушибленные ребра.

– Если он умрет, – тихо, страшным шепотом произнес Ковалёв, глядя на съежившегося Никиту, – вам обоим тюрьма покажется санаторием. Вас его отец по кускам в унитаз спустит. И меня вместе с вами.

Антон развернулся и бросился обратно на трибуну. Он подхватил Натаниэля на руки. Парень был пугающе легким, почти невесомым. Его голова бессильно запрокинулась назад, из приоткрытого рта вырывался слабый стон.

– Дыши, сука, дыши, слышишь меня?! – бормотал Антон, сбегая с трибун с живым грузом на руках. – Только попробуй мне кони двинуть, слышишь, Нат?! Я твоему бате еще не всё сказал!

Выбив ногой дверь зала, Ковалёв выскочил в коридор, истошно крича на всё здание:

– ГЕРМАН! СКОРУЮ! РЕАНИМАЦИЮ СЮДА, БЛЯДЬ, ВЫЗЫВАЙ! ПЕРЕДОЗ!

Он несся по коридору к выходу на свежий воздух, прижимая рыжего мальчишку к своей груди так крепко, словно пытался собственным бешеным пульсом заставить биться его угасающее, отравленное сердце. Антон хранил его как зеницу ока всего четыре часа. И эти четыре часа едва не стоили Натаниэлю жизни, а самому Антону – остатков его проклятой души.