Фууу

Комната в общежитии центра помощи трудным подросткам пропахла сыростью, дешевым табаком и застарелой пылью, осевшей на выцветших шторах. На улице моросил серый, липкий дождь, барабаня по стеклу с монотонным, действующим на нервы упорством.

Даня Макеев сидел на скрипучей панцирной кровати, опустив голову на руки, и пытался собраться с мыслями перед вечерней тренировкой. Мышцы гудели после вчерашнего забега, Ковалев снова орал как резаный, а в висках пульсировала тупая, раздражающая боль. Но больше всего Дане хотелось просто тишины. Всего пять минут стерильного, абсолютного покоя без криков Антона, дебильных шуток Платона и бесконечной возни за стеной.

Мечтам не суждено было сбыться.

Дверь распахнулась без стука, с характерным коротким хлопком ударившись о стену, и на пороге возник Натаниэль.

Ему было всего шестнадцать, но хаоса вокруг него поднималось столько, будто в комнату ворвался тропический ураган. Невысокий, невероятно ладный, с узкими плечами, гибкой талией и изящными ключицами, которые безбожно выпирали из-под растянутой темной футболки, он больше походил на модель с постера инди-журнала, чем на обитателя исправительного центра. Медно-рыжие пряди, подстриженные в рваный, слегка небрежный каскад, падали ему на лоб, обрамляя удивительно правильное, даже миловидное лицо. Но главной странностью в этой внешности были глаза — абсолютно ледяные, пронзительно-голубые, словно осколки замерзшей воды в стакане. Они резко контрастировали с яркими, почти горящими волосами.

И характер у Натаниэля был под стать этой внешности: рваный, неровный, изломанный на куски. В одну секунду он мог мурлыкать под нос и виснуть на шее, а в следующую — огрызаться ядом и колоть словом прямо под ребра.

– Макеев, ты выглядишь так, будто тебя переехал каток, – весело бросил Натаниэль, перешагивая через брошенную у входа спортивную сумку.

Даня даже не поднял головы, только глухо зарычал сквозь зубы:

– Закрой дверь с той стороны, Нат. И проваливай.

– Ой, какие мы грозные, – хмыкнул рыжий.

Вместо того чтобы уйти, Натаниэль бесшумно, по-кошачьи подошел к кровати. Его невыносимая, маниакальная тактильность была проклятием для всех, кто оказывался рядом, но для сводного брата — персональным кругом ада. Нату жизненно необходимо было трогать, касаться, ощущать границы чужого тела. Будто без этого постоянного физического контакта он просто растворился бы в воздухе или сошел с ума.

Он опустился на колени прямо перед Даней, не заботясь о том, что джинсы испачкаются о пыльный пол, и положил прохладные ладони на колени Макеева. Пальцы у Натаниэля были длинными, тонкими, чуть нервными.

Даня мгновенно дернулся, сжав челюсти:

– Руки убрал. Быстро.

– Да расслабься ты хоть на минуту, – Натаниэль снизу вверх заглянул ему в лицо, и в его ледяных глазах промелькнула насмешливая, почти осязаемая нежность, которая сбивала с толку. – У тебя шея зажата, плечи деревянные. Опять этот физрук тебя загонял?

С этими словами парень плавно поднялся, обходя кровать, и без малейшего зазрения совести оперся бедрами о край тумбочки, нависая над Даней сзади. Его тонкие пальцы уверенно и резко легли на напряженные мышцы шеи старшего, с силой надавливая на триггерные точки.

Даня от неожиданности шумно выдохнул, но уже в следующую секунду ярость пересилила минутное облегчение. Он резко вскинул локоть назад, вырываясь из хватки.

– Я сказал — не трогай меня! – рявкнул Макеев, вскакивая на ноги.

Ростом он превосходил Натаниэля почти на целую голову, шире в плечах, грубее, опаснее. Но Натаниэля это никогда не пугало. Он только отшатнулся на шаг, прислонился к подоконнику и вызывающе скрестил руки на груди. Его миловидное лицо исказилось в капризной, дерзкой гримасе.

– Вечно ты бесишься на пустом месте! – огрызнулся рыжий, повышая голос. – Я к тебе по-нормальному подошел, идиот! Просто хотел помочь!

– Мне не нужна твоя помощь! – Даня шагнул вперед, нависая над сводным братом. – Ты можешь хоть день прожить, чтобы не лезть мне под кожу? Ты крутишься тут как заведенный, мацаешь все подряд, лезешь своими пальцами куда не просят! Ты меня достал, Нат. Реально достал!

– А ты меня достал своим вечным кислым таблом! – выпалил Натаниэль. Его рваное настроение моментально сделало кульбит: из мягкого и мурлыкающего зверька он превратился в шипящую кошку, готовую вцепиться в лицо. – Думаешь, ты один тут страдаешь? Думаешь, тебе тяжелее всех? Ты на себя посмотри — сидишь как побитая собака, только лаять и умеешь!

– Повтори, – угрожающе процедил Даня, приблизившись вплотную.

Их разделяли жалкие сантиметры. Натаниэль тяжело дышал, его тонкие ноздри раздувались, а рыжие волосы растрепались от резких движений. На скулах проступил лихорадочный румянец, красиво и неправильно оттенявший морозную синеву взгляда.

– Повторю, – с вызовом выплюнул Натаниэль, глядя прямо в разъяренные глаза Дани. – Ты. Тупой. Злой. Баран.

Даня схватил его за воротник футболки, встряхнув так, что ткань затрещала. Натаниэль не испугался — вместо этого он вцепился пальцами в запястья брата. Хватка у рыжего, несмотря на видимую хрупкость, была на удивление цепкой, почти отчаянной.

– Пусти, – процедил Нат, но пальцев с рук Дани не разжал, словно физический конфликт был для него единственным понятным способом коммуникации.

– Сам отцепись, псих, – рыкнул Макеев.

Они стояли так, тяжело дыша друг другу в лицо, готовые в любой момент сцепиться в настоящей, кровавой драке. Так происходило всегда. С того самого момента, как их родители сошлись, и этот тощий, нахальный мальчишка появился на пороге Даниного дома, они не знали ни дня перемирия. Они спорили из-за музыки, из-за еды, из-за одежды, из-за брошенных взглядов. А когда Натаниэль за какую-то дикую выходку с дракой и порчей школьного имущества загремел в этот же центр следом за Даней, ад стал круглосуточным.

Дверь снова скрипнула, и в комнату заглянул Антон. Оценив картину — Даня, держащий Натаниэля за грудки, и Натаниэль, впившийся когтями в руки брата, — он только присвистнул.

– О, Санта-Барбара продолжается, – протянул Антон с ухмылкой. – Макеев, Ковалев на поле всех собирает. Если через три минуты не выйдешь, он тебе мяч вместо головы прикрутит. А ты, рыжий, не доводи его, а то у него и так с нервами беда.

– Пошел к черту, Антон, – хором огрызнулись оба, даже не повернув голов.

Антон только хмыкнул и скрылся в коридоре, прикрыв дверь.

Даня первым разжал пальцы и резко оттолкнул от себя Натаниэля. Тот качнулся, стукнувшись спиной о подоконник, но устоял.

– Чтобы когда я вернулся, тебя здесь не было, – бросил Макеев, подхватывая с пола сумку и направляясь к выходу.

– Разбежался, – полетело ему в спину. – Я здесь живу вообще-то, если ты забыл!

Даня с грохотом захлопнул дверь, не став слушать продолжение.

---

Тренировка прошла паршиво.

Дождь превратил траву на поле в скользкое месиво, мяч отскакивал непредсказуемо, а Ковалев орал громче обычного, размахивая руками и требуя невозможного. Даня носился по полю, стараясь выбить из головы образ рыжего чертенка с ледяными глазами, но стоило сделать паузу, чтобы перевести дыхание, как перед глазами снова всплывали тонкие пальцы на его шее и этот чертов, невыносимый запах — цитрус и дешевые мятные леденцы.

Когда команда наконец поплелась в душ, стемнело окончательно. Холодная вода лишь немного остудила пыл, но усталость накатила с удвоенной силой.

Вернувшись в жилой корпус, Даня ожидал увидеть пустую комнату или, по крайней мере, Натаниэля, занятого каким-нибудь разрушительным делом — например, прослушиванием музыки на полной громкости. Но комната встретила его полумраком. Горела только одна маленькая настольная лампа с треснувшим абажуром.

Натаниэль сидел на Даниной кровати, поджав под себя длинные ноги в узких черных штанах. Он кутался в огромную, явно не по размеру толстовку — опять стащил Данину любимую вещь. В руках у него была чашка с остывшим чаем, а каскадные рыжие пряди торчали во все стороны. В теплом свете лампы он казался обманчиво хрупким, почти беззащитным. Рваный характер куда-то испарился, уступив место тому самому немому, липкому одиночеству, которое Нат так тщательно скрывал за дерзостью.

Даня остановился в дверях, бросив сумку в угол.

– Я же сказал: верни мою толстовку. И свали на свою кровать.

Натаниэль вздрогнул, медленно поднял на него глаза. Лед в них слегка подтаял, сменившись странной, затуманенной усталостью.

– Она теплая, – негромко произнес Нат. Голос звучал непривычно тихо, без малейшей язвительности. – И тут холодно. Батареи еле греют.

– Натяни свою куртку.

– Она пахнет чужим тряпьем.

Даня тяжело вздохнул, проведя ладонью по мокрому ежику волос на затылке. Спорить больше не было сил. Он стянул кроссовки, подошел к своей койке и сел на край, спиной к Натаниэлю, упершись локтями в колени.

Несколько минут они сидели в полной тишине. Слышно было только, как за окном шумит дождь, да где-то в конце коридора громко смеются пацаны.

А затем Даня почувствовал это.

Сначала робкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Затем Натаниэль придвинулся ближе, шурша одеялом, и прижался грудью к его спине. Он обвил руками Даню за талию, уткнувшись носом между лопаток старшего, сквозь тонкую ткань его футболки.

Макеев замер. Каждая клеточка его тела напряглась, инстинкт требовал снова сбросить этот навязчивый груз, наорать, оттолкнуть к стене. Но в то же время сквозь усталость пробивалось странное, тяжелое понимание: Натаниэль просто не умел иначе. Он держался за него, как утопающий за обломок доски.

– Ты больной, Нат, – глухо сказал Даня, но не пошевелился, позволяя брату виснуть на себе.

– Знаю, – пробормотал тот в спину Макеева. Его дыхание обжигало кожу сквозь ткань. – Все говорят, что я больной. Ты, Ковалев, мать твоя...

– Она и твоя мачеха тоже.

– Плевать.

Тонкие пальцы Натаниэля сжались на животе Дани, сминая край футболки. Тело рыжего мелко подрагивало, то ли от холода, то ли от сдерживаемого нервного напряжения. В этом парне всегда бурлило слишком много чувств, которые он не успевал переваривать, и они выплескивались наружу через прикосновения, крики и внезапную, душащую нежность.

– Чего ты привязался ко мне сегодня? – спросил Даня чуть мягче. Он опустил голову, глядя на бледные руки брата, обвившие его корпус. На костяшках Натаниэля темнели свежие ссадины — видимо, опять где-то зацепился.

– Ты на поле чуть не сломался, – тихо ответил Нат. – Я из окна смотрел. Ты упал в грязь, и этот идиот в кепке на тебя орал. Ты выглядел так, будто готов всех там поубивать.

– Я всегда так выгляжу.

– Нет. Сегодня хуже.

Натаниэль поерзал, удобнее устраивая подбородок на плече Дани. Его рыжие волосы щекотали шею старшего, и этот запах цитруса с мятой стал вдруг слишком близким, заполняющим все легкие. Он был красивым. Черт возьми, до глупости, до абсурда красивым — и это тоже бесило Даню не меньше, чем его бесконечные прикосновения. Все девчонки в центре на него оглядывались, даже Дрозд однажды что-то ляпнул про «смазливого рыжика», за что Даня, сам толком не понимая почему, чуть не набил Дрозду морду прямо в раздевалке.

– Ты опять с кем-то сцепился? – Даня пальцами коснулся ссадины на тыльной стороне ладони Натаниэля.

Кожа брата была прохладной, гладкой, и при этом прикосновении Натаниэль заметно вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — он с готовностью переплел свои пальцы с пальцами Дани, прижимая их к своей груди.

– С Платоном, – признался Нат с легкой усмешкой, в которой снова мелькнул его рваный, задиристый норов. – Он вякнул что-то про тебя. Что ты сдулся как капитан. Ну я и сказал ему, куда он может засунуть свои кроссовки.

– Идиот, – выдохнул Даня, но в голосе не было злости. Только глухое, неизбежное смирение. – Он же тяжелее тебя килограммов на двадцать. Он бы тебя размазал.

– Не размазал. Я быстрый. И вообще... ты бы вступился.

– Еще чего, – фыркнул Макеев. – Я бы помог ему тебя закопать.

– Врешь, – Натаниэль прижался еще плотнее, щекой касаясь напряженной Даниной шеи. – Ты меня ненавидишь, но никому другому трогать не дашь. Потому что я твой кошмар. Твой личный.

Даня не ответил. Он сидел неподвижно, чувствуя, как тепло чужого тела постепенно передается ему, прогоняя озноб после сырого поля. Его широкая ладонь крепче сжала тонкую руку Натаниэля, удерживая ее на месте.

Они снова будут орать друг на друга завтра утром. Нат обязательно уронит Данину зубную щетку, Даня назовет его психованным недоразумением, они сцепятся в коридоре на глазах у всей команды, и Ковалев опять оштрафует их обоих на вечернюю прогулку. Но сейчас, в этой темной, пропахшей сыростью комнате, где за окном безостановочно плакал осенний дождь, между ними существовал этот странный, шаткий мир.

Мир, построенный из изломанных нервов, ледяных глаз и отчаянной потребности чувствовать тепло живого человека под кончиками пальцев.