Нос

По меркам сынов и дочерей Дурина Бильбо Бэггинс был существом в высшей степени странным.

Слишком мягкий, точно свежевыпеченный хлеб, еще не знавший сухого жара дорожной пыли; непозволительно маленький — даже рядом с вертлявым Ори он казался хрупким и безоружным. Он ходил босиком по колючей пустоши, ступая мохнатыми, невероятно проворными лапами по гравию с такой легкостью, словно под подошвами был не холодный камень, а клеверная лужайка. И эти кудри… Они вились золотисто-каштановой шапкой на голове, пружинили на лодыжках и наверняка покрывали всё его круглое, упитанное тельце, прячась под жилетом из тонкой шерсти.

Но вовсе не это заставляло Торин задерживать на нем взгляд в часы вечерних привалов, когда пламя костра плясало на клинках и косах.

Больше всего её сбивал с толку его нос.

Это был типичный нос картошкой — добродушный, мясистый, какой часто встречался среди рудокопов Синих гор и оружейников Железных холмов. Но у гномов такие носы венчали тяжелые, упрямые лица, обросшие колючими бородами, и выглядели грозно, словно необтесанные булыжники. У мистера Бэггинса же этот нос был миниатюрным, почти трогательным. Чуть вздернутый, подрумяненный дневным ветром, он казался Торин до смешного нелепым на его гладком, лишенном даже намека на растительность лице.

А уши?

Они были заостренными, удивительно напоминавшими осенние листья вяза или березы, с легким пушком по верхнему краю. Торин ненавидела эльфов всеми фибрами своей израненной души, но в ушах хоббита не было ничего от надменного величия Перворожденных. Эльфийские уши походили на наконечники холодных стрел, а у Бэггинса они то и дело забавно подергивались, когда он смущался, злился или слышал треск подозрительной ветки в подлеске.

Странное существо. Несуразное, не подходящее для этого похода ни по каким мыслимым законам разума. И всё же не выходящее из её головы.

Торин поправила на плечах тяжелую волчью шкуру, скрепив её серебряной пряжкой с гербом Эребора. Её собственные косы, длинные, иссиня-черные с редкими прожилками ранней седины, были туго переплетены железными и стальными бусинами. Она была дочерью королей, воительницей, чьи плечи держали на себе груз целого народа, изгнанного из родного дома. Она привыкла смотреть на мир сквозь забрало шлема или лезвие секиры.

И сейчас эта воительница ловила себя на том, что уже третью трубку кряду следит за тем, как хоббит пытается заштопать край своего дорожного плаща.

– Он опять уронил иглу, – негромко заметил Двалин, подсаживаясь к ней ближе и протягивая точильный камень. – Клянусь бородой, этот недорослик скорее выколет себе глаз, чем сделает путный шов. Почему Гэндальф не нашел нам кого-то, кто хотя бы умеет держать нож нужным концом?

Торин не ответила. Её пальцы, огрубевшие от рукоятей мечей и вечной работы с металлом, медленно сжались на колене.

– Он держит нож для масла, Двалин, – глухо проговорила она. – Это другое ремесло.

– Вот именно, – проворчал воин, с силой проводя бруском по топорищу. – А мы идем на дракона, а не на праздничный обед в его Шире.

Двалин отошел сменить Нори на часах, а Торин осталась сидеть в полумраке, вне круга яркого света, отбрасываемого костром.

Возле котла суетился Бомбур, а рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял Бильбо. Он казался невероятно озябшим. Ночи в предгорьях становились всё холоднее, ветер с северо-востока дышал надвигающейся зимой. Хоббит растирал озябшие ладони, дул на пальцы, и кончики его удивительных ушей сделались пунцовыми. Он поднял голову, на мгновение встретился взглядом с Торин и тут же стушевался, поспешно отведя глаза в землю.

Её брови сошлись на переносице. В груди шевельнулось глухое раздражение — не на него, а на саму себя. Зачем она так свирепо на него таращится? Неудивительно, что полурослик шарахается от неё, словно кролик от беркута.

– Мистер Бэггинс! – её низкий, грудной голос, привыкший перекрывать шум битвы и грохот шахт, прозвучал резче, чем она планировала.

Бильбо вздрогнул всем телом, уронил моток шерстяных ниток, который держал под мышкой, и судорожно попытался его поймать, едва не угодив носом в котёл. Фили и Кили прыснули в кулаки, за что тут же получили увесистые подзатыльники от Балина.

– Д-да? – выдавил хоббит, оборачиваясь к ней. – Вы… вы что-то сказали, госпожа Торин?

Торин поморщилась от обращения «госпожа». В устах её родичей титулы звучали весомо и гордо, но когда Бильбо произносил это слово своим мягким, чуть срывающимся голосом, в этом слышалась почти придворная учтивость, совершенно неуместная на каменистом привале.

– Подойди сюда, – приказала она.

Бильбо нервно сглотнул, подобрал свой клубок и, робко ступая по колкой траве, приблизился к замшелому валуну, на котором восседала предводительница похода. Он остановился в двух шагах, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, но его нос-картошка упрямо подрагивал, выдавая волнение.

– Ты дрожишь, – констатировала Торин, смерив его тяжелым взглядом из-под густых бровей.

– Просто… вечерняя прохлада, ничего страшного, – поспешно забормотал хоббит, натягивая рукава куртки на запястья. – В наших краях, знаете ли, в это время года уже топят камины и подают горячий сидр с корицей. Но я вовсе не жалуюсь! Нет-нет, ни в коем случае. Камни… они очень бодрят. И этот ветер… весьма освежает мысли.

– Прекрати молоть чепуху, – оборвала она его, но без злобы.

Она протянула руку, ухватила край его тонкого жилета и дернула чуть на себя, заставляя сделать шаг вперед. Хоббит замер, испуганно распахнув глаза цвета спелого лесного ореха. На таком близком расстоянии Торин отчетливо видела золотистые крапинки в его радужках и короткие, загнутые ресницы.

– Твоя одежда промокла от росы, – сказала Торин, ощупывая пальцами ткань. – Ты заболеешь, начнешь кашлять и выдашь нас первому же орочьему дозору.

– Я никогда не простужаюсь! – с неожиданной упрямой гордостью возразил Бильбо, и кончик его носа горделиво задрался вверх. – Туки славятся отменным здоровьем. Мой двоюродный дед по материнской линии однажды провалился под лед на реке Брендивин и даже не чихнул!

– Твой дед был глупцом, раз гулял по тонкому льду, – парировала Торин.

Она расстегнула фибулу на своем плече, сняла волчью шкуру и, не дав хоббиту опомниться, набросила тяжелый, пахнущий дымом, кожей и оружейным маслом мех ему на плечи.

Бильбо едва не осел под этой тяжестью. Мех укутал его почти до пят, скрыв и мохнатые ступни, и круглый живот. Из серого ворса теперь комично торчала только его голова с растрепанными кудрями и теми самыми заостренными ушами, которые в этот миг дернулись с особенной силой.

– Но… Торин! – воскликнул он, путаясь в складках шкуры. – А как же вы? Вам ведь тоже холодно! Гномам ведь тоже бывает холодно, правда?

– Гномы сотворены из камня и пламени, мистер Бэггинс, – сухо ответила она, хотя пронизывающий ночной сквозняк тут же ожег её кольчугу сквозь тонкую тунику. – Нас не пугает ветер Пустоши. Сядь.

Бильбо моргнул, заколебался, но спорить не решился. Он неловко опустился на сухую траву у подножия её валуна, кутаясь в подаренную шкуру. Тепло от неё исходило невероятное — Торин носила её годами, и мех впитал в себя жар её неукротимого тела.

– Спасибо, – тихо пробормотал он через минуту, когда первое оцепенение прошло. – Это… очень щедро с вашей стороны.

– Не благодари. Мне не нужен больной взломщик, за которым придется таскать лекаря.

– Разумеется, – вздохнул хоббит, пряча подбородок в густой ворс. – Всё дело исключительно в практичности.

Они замолчали. Неподалеку Бофур затянул негромкую балладу о медных копях, перебирая струны самодельной лютни. Гномы за кругом огня передавали по кругу флягу с крепким элем, изредка глухо посмеиваясь. Но здесь, в тени огромного валуна, казалось, существовал отдельный островок тишины.

Торин смотрела на макушку Бильбо. В его волосах запуталась сухая сосновая игла. Рука воительницы дрогнула, повинуясь внезапному, совершенно дикому порыву — протянуть ладонь и вытащить эту соринку, провести пальцами по мягким кольцам кудрей, узнать, действительно ли они такие шелковистые, как кажутся.

Гномьи женщины не знали нежностей в человеческом или эльфийском понимании. Их ласки были скупы, полны тяжелого, собственнического жара и уважения к силе. Они ковали кольца для своих избранников, сжимали их предплечья в знак верности и стояли плечом к плечу у наковален и щитов.

А хоббит… Хоббита хотелось спрятать в ладонях, как хрупкую золотую безделушку, которую легко сломать неосторожным движением тяжелого кузнечного молота.

– Скажи мне, взломщик, – внезапно нарушила молчание Торин.

– Да? – Бильбо повернул голову, глядя на неё снизу вверх.

– Ваши уши.

Хоббит опешил. Он машинально поднял руку и коснулся кончика правого уха, которое от такого внимания немедленно вспыхнуло еще ярче.

– А… что с ними не так?

– Среди твоих предков не было эльфов? – прямо спросила она, и в её голосе, помимо воли, проскользнула давняя, въевшаяся в кости горечь.

Бильбо поперхнулся воздухом и так искренне, неподдельно возмутился, что даже попытался встать, позабыв о тяжести шкуры.

– Эльфы?! В роду Бэггинсов?! Да помилуйте, Торин! Какое оскорбление для памяти моей матушки Белладонны! Туки, конечно, слыли чудаками, и ходили сплетни, будто кто-то из наших женился на лесной деве… Но это вздор! Чистейшей воды деревенские небылицы! Мы — чистокровные полурослики с самого основания Шира!

– Тогда почему они такие? – не отступала Торин, наклоняясь чуть ближе. Её темные глаза впились в его лицо с жадным любопытством. – Они острые. Как листья вяза осенью. У людей уши круглые и уродливые. У нас — плотные, прижатые к черепу, чтобы шлем сидел крепко. А твои… они тонкие.

Бильбо растерянно моргнул, опустив руку. Возмущение испарилось, уступив место какому-то странному, щемящему смущению.

– Они… просто помогают лучше слышать, – тихо ответил он, не отводя взгляда от её лица, в котором сейчас не было королевской надменности, а было лишь напряженное внимание. – Хоббиты не любят шума. Мы слышим, как шуршит жук в траве, как созревает яблоко на ветке, как крадется незваный гость за милю от калитки. Это… это просто для того, чтобы вовремя спрятаться.

– Вовремя спрятаться, – повторила она с легкой усмешкой, но в ней не было презрения. – Полезное свойство для того, кто назвался взломщиком.

– Я им не назывался, – с кротким укором напомнил Бильбо. – Это ваш маг вручил мне эту должность.

– Маг часто ошибается, – пробормотала Торин, отводя глаза к далекому горизонту, где в ночной мгле угадывались острые пики Мглистых гор. – Но, возможно… не в этот раз.

Хоббит затаил дыхание. В полумраке, освещенная лишь отблесками углей, Торин Дубощит казалась высеченной из полированного обсидиана. Сильная, прекрасная той суровой, не знающей пощады красотой, какая бывает у бури или глубокого горного ущелья. На её щеке белел старый шрам — след орочьего ятагана, а губы были плотно сжаты, словно удерживали рвущийся наружу крик.

Бильбо вдруг ощутил непреодолимое желание коснуться этого шрама. Он сжал кулаки под шкурой, испугавшись собственной дерзости. Где он — зажиточный хоббит из уютной норы, и где она — королева без трона, ведущая свой народ сквозь пламя и смерть?

Ветер снова налетел с пустоши, взметнув искры костра и взъерошив каштановые завитки на голове полурослика. Торин шевельнулась. Её рука, затянутая в кожаную митенку с железными пластинами, медленно поднялась.

Бильбо замер, не смея шелохнуться.

Шершавые, покрытые мозолями пальцы коснулись его волос. Осторожно, с пугающей для такой воительницы бережностью, Торин подцепила сухую хвойную иглу и вытянула её наружу. Но её рука не опустилась сразу. Кончики её пальцев случайно — или намеренно? — задели бархатистый край его заостренного уха.

Хоббит судорожно вздохнул. По спине пробежала горячая волна, а ухо предательски дернулось прямо под её ладонью.

Торин не отдернула руку. Напротив, в глубине её серых, грозовых глаз вспыхнул странный, глубокий огонек. Её палец легко, почти невесомо очертил плавный изгиб хряща, спустился к мягкой мочке и скользнул по скуле к его курносому носу, едва коснувшись его кончика.

– Удивительно, – шепотом произнесла она. Голос её звучал низко, бархатно, так, как она никогда не говорила при дружине. – Ты весь словно слеплен из теплой глины, полурослик. Но нос у тебя… как у маленького упрямого гнома.

Бильбо сглотнул ком в горле, чувствуя, как его щеки пылают ярче углей в костре.

– Моя… моя бабушка говорила, что Бэггинсы порой бывают упрямее вековых дубов, – еле слышно пролепетал он, глядя прямо в её глаза и чувствуя, как колотится собственное сердце где-то в горле.

– Дубы ломаются от бури, – тихо отозвалась Торин. Её рука наконец опустилась, но взгляд остался прикованным к его лицу. – А камень стоит вечно. Посмотрим, из чего на самом деле сделан ты, Бильбо Бэггинс.

Она произнесла его имя. Впервые за весь поход — не «хоббит», не «мистер Бэггинс», не «взломщик», а просто по имени. И это прозвучало так весомо, словно она отчеканила его профиль на золотой монете своего будущего королевства.

Торин откинулась назад, прислонившись спиной к камню, и прикрыла глаза, показывая, что разговор окончен.

– Спи, – приказала она уже привычным, суховатым тоном. – Завтра предстоит тяжелый переход через вересковые пустоши. Если отстанешь — ждать не станем.

Бильбо не стал отвечать. Он глубже зарылся в волчью шкуру, пахнущую её силой и её покоем, подтянул колени к груди и спрятал пылающее лицо в мягкий мех.

Где-то у костра Кили тихо спросил у брата, почему Торин сидит на ветру без теплого плаща, на что Балин лишь негромко кашлянул и посоветовал племянникам лучше чистить свои сапоги и не лезть в дела старших.

Торин не спала. Сквозь полуприкрытые веки она видела аккуратный холмик волчьей шкуры у своих ног, из которого виднелись лишь золотистые кудри и кончик чуткого, похожего на древесный лист уха.

Странное, нелепое создание.

Но когда северный ветер снова завыл в камнях, королева под Горой поймала себя на мысли, что этот поход уже никогда не будет прежним — и что в самом темном подземелье Эребора ей вряд ли удастся забыть тепло этой мягкой, упрямой и совершенно невозможной глины.