ведьма моей души.

Колокольчик над дверью молчал уже три с половиной часа.

Арман сидел на высоком табурете у стойки, закинув ногу на ногу и с тихим, методичным стуком постукивал длинным когтем по стеклянной банке с сушёными лепестками василька. Звук выходил раздражающим, сухим, как треск ломающихся костей. Если бы в лавку сейчас заглянул случайный полуночный покупатель, он бы, скорее всего, лишился рассудка: демоны его природы не должны были просиживать штаны среди пучков полыни, склянок с барсучьим жиром и сонных мух, бьющихся о мутное оконное стекло.

Суккубы должны были кружить головы в шелках и полумраке будуаров, пить чужую страсть, иссушать до дна и исчезать до рассвета, оставляя после себя лишь пепел и разбитые жизни.

Вместо этого Арман торчал в пропахшей сыростью и мятой лавке на окраине города и до белых костяшек сжимал край столешницы от ярости, которую ни один уважающий себя демон похоти испытывать не имел права.

Он ревновал.

Это было унизительно, нелепо и совершенно осязаемо. Жгучая, липкая отрава поднималась от самого солнечного сплетения к горлу. Где она ходит? Уже стемнело, туман сполз с холмов, в переулках шатались пьяницы, стражники и тени куда опаснее людей. И почему она ушла одна? Почему не позвала его? Неужели какой-то ярмарочный торговец редкими корешками заставил её задержаться? Или, упаси Бездна, какой-нибудь румяный кузнец со своими плоскими шутками?

Когда колокольчик наконец звякнул, Арман едва не проломил когтем стекло банки.

Дверь распахнулась, впуская в душное тепло лавки промозглый ночной сквозняк и запах дождя. Алесса ввалилась внутрь спиной вперед, придерживая бедром тяжелую плетеную корзину, доверху набитую черным корнем и влажным мхом. Её капюшон сполз набок, рыжевато-каштановые волосы растрепались, а щеки горели от быстрой ходьбы на холоде.

– Проклятый туман, ничего не видно дальше собственного носа, – пробормотала она, пинком захлопывая дверь. – Если половина корней покроется плесенью до утра, я прокляну того травника до седьмого...

Договорить она не успела. Корзина была мягко, но властно выдернута из её озябших пальцев и с глухим стуком опустилась на пол.

В следующее мгновение Алесса оказалась прижата спиной к запертой дубовой двери. Арман возник перед ней словно из сгустившейся тьмы. От него пахло раскаленным камнем, грозой и терпким восточным мускусом – его истинным, не скрытым иллюзиями запахом. Его руки легли на дерево по обе стороны от её головы, отрезая любые пути к отступлению.

– Где. Ты. Была? – каждое слово демон процедил сквозь зубы, почти касаясь губами её виска.

Его янтарные глаза светились в полумраке узкими, хищными вертикальными зрачками.

Алесса вздрогнула от неожиданности, но тут же попыталась нацепить свою привычную броню – маску язвительной, уставшей от жизни ведьмы. Она скрестила руки на груди, упираясь ладонями в его твердую, обтянутую тонкой рубашкой грудь. Под пальцами бешено и тяжело перекатывался жар.

– В лесу, Арман, – сухо отозвалась она, стараясь выровнять дыхание. – В том самом месте, где растут травы, которые кормят эту лавку. Или ты думал, что звездчатый корень сам прибегает в банки на цыпочках?

– Три часа, Алесса, – он наклонился еще ниже.

Его дыхание обожгло нежную кожу возле её уха, заставив ведьму против воли сжаться и закусить губу.

– Солнце село три часа назад. Ты должна была вернуться засветло.

– Я никому ничего не должна, тем более порождению нижних миров, которое не имеет совести являться сюда без стука, – парировала она, но голос предательски дрогнул.

Он был слишком близко. Непозволительно, удушающе близко. Алесса чувствовала жар его тела сквозь свой плотный шерстяной плащ. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, выдавая волнение с головой. И Арман, конечно же, это слышал. Он упивался этим ритмом.

– Ты пахнешь чужим ветром, – прошептал демон, почти касаясь носом её шеи, втягивая воздух жадно, до спазма в горле. – Пахнешь речной тиной, холодом и... мужчиной. От кого у тебя этот сбор, Алесса? Кто трогал эти травы до тебя?

– Ты совсем спятил? – Алесса попыталась оттолкнуть его, но Арман даже не шелохнулся. Он был подобен гранитной скале, охваченной пламенем. – Это старый пасечник с дальнего хутора! Ему восемьдесят лет, Арман!

– Мне плевать, сколько ему столетий, – прорычал он, и в голосе прорезались низкие, утробные нотки истинного зверя. – Никто не смеет заставлять тебя задерживаться. Никто не смеет дышать с тобой одним воздухом, когда я жду тебя здесь.

Алесса замерла. Внутри всё сладко и страшно перевернулось. Поначалу, когда этот несносный суккуб только появился у её порога, всё было простой игрой. Он хотел её душу – душу сильной, несговорчивой ведьмы, редкий трофей, сладчайший нектар. Он строил глазки, рассыпал дешевые чары обольщения, шептал пошлые двусмысленности. Она смеялась ему в лицо, выставляла веником за дверь и посыпала порог солью.

Но игра затянулась. Соль перестала его обжигать, потому что он шел сквозь боль. Чары уступили место чему-то дикому, темному и настоящему. Теперь он не просто хотел высосать её силу. Он жаждал её всю: каждый вздох, каждую колкую мысль, её усталость, её смех, её тепло.

И, видит небо, Алесса держалась из последних сил. Её броня трещала по швам.

Арман медленно, словно давая ей время сбежать, скользнул ладонью по её щеке. Его пальцы были горячими, а прикосновение – неожиданно бережным, почти благоговейным. Коготь едва коснулся нижней губы Алессы, очерчивая её контур.

– Я сойду с ума в этих четырех стенах, – выдохнул он, и его взгляд упал на её рот.

Жажда в этих золотых глазах была такой плотной, что её можно было резать ножом. Ему хотелось впиться в эти губы, забыть про все демонические законы, сплестись с ней так, чтобы невозможно было разобрать, где заканчивается его плоть и начинается её, запереть её в кольце рук и никогда, ни на мгновение не размыкать объятий.

– Арман... пусти, – тихо, без прежней уверенности попросила она.

– Не пущу, – он качнул головой, коснувшись лбом её лба. – Если я отойду хоть на шаг, ты снова закроешься. Наденешь свое колючее зельеварское лицо и начнешь делать вид, что между нами ничего нет. А я больше не могу терпеть эту ложь, ведьмочка.

Он скользнул губами по её скуле, невесомо, дразняще, заставив Алессу судорожно вдохнуть. Она зажмурилась, чувствуя, как слабеют колени. Он побеждал. Этот чертов искуситель медленно, но верно выигрывал эту войну на истощение.

Вдруг Арман замер. Напряжение в его плечах сменилось странным, почти озорным любопытством, хотя тьма в глубине зрачков никуда не исчезла. Он чуть отстранился, продолжая удерживать её талию одной рукой, не давая сползти на пол.

– Знаешь, о чем я думал, пока сидел на этом проклятом стуле и считал трещины в твоем потолке? – спросил он внезапно совершенно другим, обманчиво-светским тоном.

Алесса открыла глаза, моргая и пытаясь совладать с затуманенным разумом.

– О том, как выпить мою кровь?

– Скучно, – фыркнул он, наклонив голову набок. Прядь смоляных волос упала ему на лоб. – Я сегодня утром выходил на площадь. Там было шумно. Люди бросали зерно, звенели колокола, а двое смертных стояли в нелепых белых тряпках и держались за руки.

Алесса насторожилась.

– Свадьба?

– Свадьба, – повторил Арман, пробуя слово на вкус, словно редкую отраву. – Священник бормотал что-то про вечность, союз перед богами и прочую сентиментальную чушь. Скажи мне, ведьма... зачем людям эта комедия? Зачем вам называть кого-то «мужем» и «женой»?

Щеки Алессы, которые только начали остывать, снова вспыхнули пунцовым.

– Это не комедия. Это... союз. Обещание быть рядом, заботиться, делить жизнь пополам, – она попыталась высвободиться из его захвата, но рука демона на её пояснице лишь сжалась крепче, прижимая её бедра к своим.

– Делить жизнь пополам? – протянул он с мурлыкающей усмешкой. – Звучит так утомительно. Но они надевали друг другу на пальцы маленькие металлические ободки. Золото. Символ нерушимости.

Арман поймал её левую руку, поднял к своему лицу и медленно, с расстановкой, поцеловал безымянный палец, глядя ей прямо в глаза.

– А ты бы согласилась? – спросил он, и в его голосе насмешка смешалась с такой пронзительной, обнаженной серьезностью, что Алессе стало трудно дышать.

– На что? – пискнула она, совершенно потеряв над собой контроль.

– Быть моей женой. Или как там это у вас называется? – он прикусил подушечку её пальца острым клыком, причиняя крошечный укол сладкой боли. – Привязать себя ко мне клятвами. Носить мое кольцо, чтобы каждый ублюдок в этом городишке знал, чья ты. Чтобы ни один пасечник, ни один стражник даже взглянуть в твою сторону не смел.

– Ты... ты демон! – выпалила Алесса, пытаясь выдернуть ладонь, но он не отпускал. – Суккубы не женятся! Вы вообще не способны на... на подобные вещи! Это абсурд!

– Плевать я хотел на то, на что способны другие суккубы, – парировал Арман, и его глаза полыхнули чистым золотом. – Я спрашиваю тебя. Ты бы надела мое кольцо, Алесса?

– Прекрати этот бред! – она отвернула пылающее лицо, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе ушей. Представить Армана у алтаря... Представить себя, стоящую рядом с этим воплощением первородного греха, перед лицом всего мира... Мысль была дикой, безумной и до ужаса соблазнительной.

Но демон явно не собирался останавливаться. Он почувствовал её смущение, её растерянность, и это только разожгло его аппетит. Он прижался губами к нежной ямочке за её ухом, обдавая жаром чувствительную кожу, и негромко продолжил:

– А еще я видел потом... около тех двоих. Детей.

Алесса поперхнулась воздухом.

– Кого?!

– Ну, этих маленьких, шумных людей, – Арман усмехнулся ей в шею, явно наслаждаясь тем, как мелко она задрожала в его руках. – Они бегали вокруг, визжали, пачкали всё патокой и цеплялись за подол той женщины. Она смотрела на них так, словно они сделаны из лунного света, хотя они всего лишь существа из плоти, соплей и капризов.

– Арман, замолчи, ради всех святых... – взмолилась Алесса, зажмурившись. Её воображение, услужливое и предательское, мгновенно нарисовало картинку: деревянный пол этой самой лавки, разбросанные травы и крошечный карапуз с рыжими вихрами и... маленькими черными рожками, пробивающимися сквозь волосы.

– Почему замолчи? Мне любопытно, – он легко прикусил мочку её уха, заставив ведьму тихо охнуть. – У людей это логическое продолжение тех самых брачных клятв, верно? Сначала кольца, потом стоны по ночам, а потом появляются они. Маленькие полукровки. Как думаешь, Алесса, если ведьма ляжет под демона... какими будут дети? Они унаследуют твой скверный характер и эти невыносимые зеленые глаза? Или мой огонь?

– Ты издеваешься надо мной! – вскрикнула она, собрав все оставшиеся силы, и уперлась ладонями ему в плечи, пытаясь оттолкнуть.

Её лицо пылало так, словно она провела весь день у раскаленного горна. Она была готова провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, выпить зелье невидимости – что угодно, лишь бы он перестал смотреть на неё этим обжигающим, препарирующим душу взглядом.

Но Арман не отпустил. Напротив, он перехватил её запястья одной рукой, прижав их к стене над её головой, а второй рукой обнял за талию, окончательно лишая пространства.

Вся насмешливость слетела с его лица за долю секунды.

– Я не издеваюсь, – сказал он, и его голос звучал глухо, почти с надрывом. – Я умираю от жажды рядом с тобой, Алесса. Ты думаешь, мне нужна твоя душа? Да, Бездны ради, нужна! Но не для того, чтобы утащить её во тьму и сожрать. Я хочу, чтобы ты отдала мне её сама. Добровольно.

Он прижался своим лбом к её лбу, тяжело дыша.

– Я хочу засыпать с тобой на этой чертовой скрипучей кровати на втором этаже. Хочу злиться, когда ты варишь свои дурацкие горькие настойки. Хочу прикончить каждого, кто посмеет посмотреть на тебя с вожделением. Я хочу эти твои глупые человеческие обычаи, кольца, клятвы, маленьких кричащих отродий с твоими глазами – всё, что угодно, лишь бы ты была моей. Ты понимаешь меня, упрямая ты ведьма?

Алесса замерла. В лавке воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов да шумом дождя за окном, который наконец-то припустил в полную силу.

Слова демона ударили сильнее любого боевого заклятия. Он стоял перед ней – древнее, опасное существо, созданное для соблазна и разрушения, – и был абсолютно беззащитен в своей безумной, эгоистичной, собственнической тоске.

Её пальцы в его руке медленно расслабились. Алесса перестала бороться.

Она подняла взгляд, встречаясь с его янтарными, полыхающими глазами. Маска язвительной травницы дала окончательную трещину и осыпалась пылью к их ногам.

– Ты сумасшедший, Арман, – прошептала она, и в её голосе звенели слезы пополам с горькой, неизбежной нежностью. – Ты демон. Ты разрушишь мою жизнь.

– Разрушу, – не стал отрицать он, и его пальцы дрогнули, отпуская её запястья. – До самого основания. А потом построю заново. Вокруг нас двоих.

Он не стал принуждать её. Его руки медленно опустились, давая ей выбор – оттолкнуть, прогнать, начертить защитный круг из соли.

Алесса шумно выдохнула, чувствуя, как по щеке катится предательская, горячая слезинка. А затем она подняла руки, зарылась пальцами в его густые, шелковистые темные волосы и сама притянула его к себе.

– Дурак, – выдохнула она прямо в его губы. – Какой же ты невыносимый дурак.

Их губы сплелись в первом настоящем, отчаянном поцелуе.

Это не было похоже на расчетливое демоническое искушение. В этом поцелуе был голод недель ожидания, ярость ревности, вкус соли, запах мяты и сушеной полыни. Арман застонал глубоко в горле, подхватывая её под бедра и приподнимая над полом, прижимая к себе так тесно, словно намеревался вплавить её в собственную плоть. Алесса обняла его за шею, отдавая дыхание, тепло, сдаваясь без боя той силе, против которой боролась слишком долго.

Когда он наконец позволил ей вдохнуть, не размыкая объятий и бережно держа её на весу, Алесса уткнулась пылающим лицом в изгиб его шеи, судорожно хватая ртом воздух.

Арман крепко прижимал её к своей груди, зарывшись лицом в её растрепанные волосы, и в его душе впервые за столетия воцарился абсолютный, торжествующий покой.

– Значит... – хрипло прошептал он ей на ухо, и в его голосе снова прорезались наглые, самодовольные нотки, – насчет детей с рожками... мы договорились?

Алесса, не поднимая головы, со всей ведьмовской силой ущипнула его за бок.

Демон лишь тихо рассмеялся, сильнее сжимая кольцо своих объятий, которые он теперь не собирался размыкать до скончания времен.