И что

Золоченые перила парадной лестницы академии Эйтоку холодили ладонь даже через тонкую ткань форменного пиджака. Здесь всё казалось слишком вычищенным, слишком дорогим и насквозь фальшивым. В воздухе стояла густая смесь из ароматов элитного парфюма, полироли для паркета и приторного, мерзкого подобострастия, от которого у Ин Чень сводило зубы.

Она стояла у стрельчатого окна на втором этаже, прислонившись плечом к прохладному стеклу, и смотрела вниз.

Там, посреди залитого солнцем внутреннего дворика, стояла Макино Цукуши.

Еще пару недель назад эта девчонка выглядела как затравленный зверек, готовый вцепиться в глотку любому, кто сделает шаг навстречу. Она была ходячим символом неповиновения, единственной, кто посмел не упасть на колени перед четверкой ублюдков, возомнивших себя местными божествами. Но сейчас?

Сейчас Макино неловко переминалась с ноги на ногу перед Домёдзи Цукасой, забавно надувая щеки и выкрикивая что-то очередное, возмущенное, но абсолютно беззубое. А Домёдзи — этот самодовольный садист с кудрявой головой и повадками цепного пса — лишь ухмылялся, засунув руки в карманы безупречно сшитых брюк. Чуть поодаль, лениво развалившись на мраморной скамье, дремал Ханазава Руи, равнодушно прикрыв глаза от солнца. Мимасака и Нишикадо переглядывались, явно находя эту перепалку забавной.

Они смеялись. Все вместе.

Ин Чень сжала пальцы в кулак так сильно, что коротко остриженные ногти болезненно впились в ладони. Кожа побелела. В висках тяжело, глухо застучала кровь — знакомая, пульсирующая волна бешенства, от которой пересыхало в горле.

Какая же мерзость.

Макино вела себя так, словно между ней и F4 ничего не произошло. Словно не было травли. Словно в ее шкафчике не висел красный листок, открывающий сезон кровавой охоты для всей школы. Словно вся та грязь, которой закидывали Цукуши в коридорах, смылась теплым дождем, оставив после себя лишь глупую романтическую неловкость.

«Идиотка, — отстраненно и зло подумала Ин Чень, не отводя взгляда от дворика. — Тупая, беспамятная дура».

Она резко развернулась и пошла прочь по коридору, не желая больше видеть этот цирк. Подошвы туфель глухо стучали по натертому паркету. Мимо проходили ученицы в одинаковых плиссированных юбках, испуганно или брезгливо косясь в сторону Ин Чень — она давно заработала себе репутацию человека, к которому лучше не подходить без крайней нужды. В ней не было высокомерия наследниц корпораций, но было нечто куда более опасное: тяжелый, колючий взгляд и готовность при малейшей провокации врезать прямо в лицо, не заботясь о правилах приличия и статусе обидчика.

Сдерживать кулаки ей стоило колоссальных усилий. Каждый божий день.

– Эй, Ин Чень! Постой!

Звонкий голос раздался позади, разрывая тишину рекреации. Ин Чень даже не замедлила шаг. Она знала, кто это.

– Ин Чень, подожди же! – Шаги за спиной участились, переходя на мелкий бег.

Цукуши нагнала ее у выхода на лестничный пролет, тяжело дыша и неловко поправляя сумку на плече. Ее лицо раскраснелось от быстрого бега, на лбу блестели капельки пота. Самая обычная, простодушная девчонка из бедной семьи, попавшая в серпентарий.

– Ты почему не отзываешься? – спросила Макино, пытаясь заглянуть Ин Чень в лицо. – Я тебя еще у входа звала, а ты прошла мимо, словно меня вообще нет!

Ин Чень даже головы не повернула. Она продолжала спускаться по широким ступеням, глядя строго перед собой. Внутри все кипело, как смола в котле.

– Ин Чень? Да что с тобой такое в последнее время? – Макино упрямо семенила рядом, не отставая. В ее голосе сквозило неподдельное, наивное недоумение. – Мы же нормально общались на прошлой неделе! Ты злишься из-за чего-то? Я что-то не то сказала?

Ин Чень молчала. Челюсти свело судорогой.

Ей претили пустые разговоры. Она никогда не умела и не хотела быть той, кто раскладывает все по полочкам, объясняет свои чувства, жалуется или разводит душевные излияния. Философствовать о справедливости? Читать нотации о морали? Какая чушь. В этом не было ни капли смысла. Слова ничего не меняли в этом гребаном мире. Слова не могли вернуть человека назад.

– Слушай, если дело в контрольной по английскому, то я могу поделиться конспектом... – продолжала тараторить Макино, явно пытаясь нащупать причину внезапного холода.

Ин Чень резко затормозила у площадки между этажами.

Она развернулась так стремительно, что Макино едва не врезалась в нее и испуганно отшатнулась назад, вцепившись обеими руками в лямку сумки.

Взгляд Ин Чень был ледяным, темным и настолько тяжелым, что воздух между ними словно сгустился.

– Отрасти мозги, Макино, – процедила Ин Чень. Голос ее звучал низко, без крика, но с такой ядовитой ненавистью, что Цукуши невольно втянула голову в плечи. – И отвали от меня.

– Что?.. – растерянно моргнула Макино, ее щеки вспыхнули. – Почему ты так со мной разговариваешь? Что я тебе сделала?!

Ин Чень презрительно скривила губы, смерив девушку взглядом с головы до ног, и, не сказав больше ни слова, толкнула тяжелую створку двери, ведущую во внутренний двор.

– Ин Чень! – донеслось ей в спину оскорбленное, дрожащее восклицание, но она даже не вздрогнула.

Ей было плевать на обиду Макино. Плевать на ее растерянность. Эта девчонка была слепой, глухой пустышкой, купающейся в своем странном, извращенном внимании со стороны школьных палачей.

Выйдя на свежий воздух, Ин Чень свернула на боковую аллею, заросшую высокими декоративными туями, куда редко забредали богатенькие бездельники. Сердце колотилось в ребра, требуя выхода ярости. Ей до безумия хотелось разбить что-нибудь. Стеклянную витрину, кирпичную стену или смазливую физиономию Домёдзи Цукасы. Сломать ему нос. Выбить зубы. Заставить его захлебнуться собственной кровью на этом чертовом мраморе, чтобы он хоть на секунду почувствовал то, что чувствовали те, кого он растоптал.

Ин Чень села на холодную гранитную тумбу и закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание.

Перед внутренним взором тут же вспыхнул белый свет.

Стерильный, удушающий запах хлорки и лекарств. Равномерный, сводящий с ума писк монитора жизнеобеспечения. Палата интенсивной терапии в частном госпитале на окраине Токио, куда она ездила трижды в неделю.

Там, на широкой функциональной кровати, опутанный десятками прозрачных трубок и датчиков, лежал человек.

Его звали Кенджи. Он был единственным в этой проклятой стране, кто понимал Ин Чень без лишних слов. Единственным, с кем можно было часами молчать на крыше, слушая шум ветра, и не чувствовать неловкости. Он любил бегать по утрам, мечтал поступить на факультет архитектуры и никогда, абсолютно никогда никому не желал зла.

Всё закончилось четыре месяца назад.

Красная карточка в металлическом шкафчике.

Кенджи не помнил, за что. Случайно наступил на ногу Соджиро? Не так посмотрел на Домёдзи? Этого никто даже не удосужился объяснить. Но машина травли заработала мгновенно. Десятки ублюдков, желающих выслужиться перед F4, загнали его на лестничный пролет четвертого этажа. Ин Чень не было рядом в тот день — она слегла с тяжелым гриппом.

Когда Кенджи пытался вырваться, его столкнули вниз.

Официальная версия школы: несчастный случай. Ученик оступился на полированном полу. Семье выплатили астрономическую компенсацию, от которой воняло кровью и трусостью, а камеры наблюдения в том крыле «случайно» оказались отключены на техобслуживание.

Никакие миллионы иен не могли заставить разорванные нейроны срастись заново. Никакие лучшие хирурги не давали гарантий, что Кенджи вообще когда-нибудь откроет глаза. Он спал глубоким, тяжелым сном комы, а если чудо и произойдет — его раздробленный таз и поврежденный позвоночник никогда больше не позволят ему встать на ноги.

Ожидание. Врач каждый раз говорил ей одно и то же: «Только ждать. Мы сделали все, что могли».

Ин Чень никогда и никому не рассказывала об этом. Тем более Макино.

Зачем? Чтобы увидеть в ее круглых глазах фальшивое сочувствие? Чтобы услышать жалкие, бесполезные охи и вздохи? Чужое горе — это не тема для сплетен на большой перемене. Пустышка вроде Цукуши не заслуживала знать правду. Она все равно не поняла бы.

Ведь Макино сейчас казалось, что монстры могут быть очаровательными. Что если монстру врезать по щеке, он превратится в капризного принца.

Ин Чень горько усмехнулась, глядя на свои сжатые кулаки.

Как легко забыть ужас, когда он минует тебя самого. Как просто простить палачей, когда они начинают заискивать перед тобой и дарить тебе свое внимание. Макино, видимо, искренне верила, что F4 просто «заблудшие мальчики», которым не хватало хорошей взбучки.

Она не видела белых простыней. Не видела худых, безжизненных рук Кенджи, которые с каждым месяцем теряли мышечную массу. Не слышала, как его мать плачет в коридоре больницы, закусив кулак, чтобы не потревожить покой сына.

– Мразь, – тихо, вслух прошептала Ин Чень, обращаясь в пустоту.

Злость внутри нее не угасала, она лишь трансформировалась в холодный, кристаллический осадок. Ин Чень знала свой характер: если кто-то переступал черту дозволенного, обратной дороги не было. Макино Цукуши переступила эту черту в тот самый момент, когда улыбнулась в ответ на шутку Нишикадо. Когда позволила Домёдзи сократить дистанцию. Когда забыла тех, чьи жизни эти четверо сломали и выбросили на помойку, словно использованные салфетки.

Шаги на гравийной дорожке заставили Ин Чень мгновенно подобраться.

Из-за поворота снова показалась Макино. Видимо, на этот раз упорство сорнякового цветка решило пойти на принцип. Лицо Цукуши пылало решимостью, хотя пальцы нервно теребили пуговицу пиджака.

– Я не отстану, Ин Чень, – выпалила Макино, подходя ближе и останавливаясь в паре шагов. – Я не понимаю, чем заслужила такое отношение! Мы же были… ну, если не лучшими подругами, то на одной стороне! Мы обе здесь не такие, как эти напыщенные индюки! Почему ты смотришь на меня так, будто я тебя предала?!

Ин Чень медленно поднялась с гранитной тумбы.

Она была ненамного выше Макино, но в этот момент казалось, что она нависает над ней грозовой тучей. Мышцы звенели от напряжения. Внутри вспыхнуло дикое, первобытное желание шагнуть вперед и с размаху ударить открытой ладонью по этому глупому, непонимающему лицу. Вбить в эту тупую голову хоть каплю осознанности.

Она сделала шаг. Макино инстинктивно подалась назад, испуганно округлив глаза, заметив, как побелели костяшки пальцев Ин Чень.

– На одной стороне? – переспросила Ин Чень. Голос ее был ровным, но в нем звенела смертельная стужа. – Ты никогда не была на моей стороне, Цукуши.

– О чем ты говоришь?..

– Ты забыла, – отрезала Ин Чень, сделав еще шаг и заставив Макино упереться спиной в шершавый ствол туи. – Ты забыла все, что они делали. Буквально за пару недель. Ты скачешь вокруг них, как дрессированная собачонка, которой бросили кость.

– Это неправда! – вскрикнула Макино, ее голос сорвался. – Я их ненавижу! Я борюсь с ними! Домёдзи просто псих, но он... он не совсем безнадежен, иногда он...

Звук звонкой пощечины эхом разорвал тишину аллеи.

Удар был резким, хлестким, без замаха — Ин Чень не сдержалась. Ее рука сработала сама по себе, выброшенная накопившейся внутри лавиной ярости.

Голова Макино дернулась вбок. На бледной щеке мгновенно проступил багровый, горящий след. Она замерла, ошеломленно распахнув глаза и прижав ладонь к горящему лицу. Слезы мгновенно брызнули из ее глаз — не столько от боли, сколько от абсолютного, сокрушительного шока.

Ин Чень тяжело дышала, опуская руку. Кожа на ладони горела, но в груди не наступило облегчения. Только та же бесконечная, черная пустота.

– Заткнись, – тихо сказала Ин Чень, глядя прямо в мокрые глаза Макино. – Заткнись и никогда больше не произноси при мне, что они «не безнадежны». Ты ничего не знаешь. Ты просто слепая дура, которой повезло выжить.

Макино дрожала всем телом, судорожно глотая воздух. Она хотела что-то сказать, ее губы шевелились, но ни одного звука не сорвалось наружу. Взгляд Ин Чень парализовал ее. В этих темных, бездонных глазах не было привычной школьной злобы или ревности. Там была смерть. Там было нечто настолько страшное и непоправимое, перед чем все детские разборки с красными карточками казались жалкой возней в песочнице.

– Еще раз подойдешь ко мне, – добавила Ин Чень, отступая на шаг, – и я не ограничусь пощечиной. Исчезни из моей жизни, Цукуши. Играй в свои романтические игры с монстрами дальше. Но когда они снова захотят сломать кому-то шею — не смей делать вид, что ты ни при чем.

Ин Чень развернулась и пошла прочь по гравию, не оглядываясь.

Она слышала, как за ее спиной всхлипнула Макино, сползая по стволу дерева на землю. Но Ин Чень было все равно.

Она сунула руки глубоко в карманы форменного пиджака и ускорила шаг. Ей нужно было успеть на трехчасовой автобус. В палате номер 402 на окраине города ее ждал тот, кто никогда больше не сможет убежать от своих мучителей. Тот, чье молчание кричало громче любых слов на свете.