Травля Насти

Мороз в ту ночь стоял такой, что вековые сосны в тайге трещали, словно сухие спички. Воздух обжигал легкие при каждом вдохе, оседая колкой белой изморосью на шарфах, ресницах и воротниках. Но в деревянном доме на окраине деревни было жарко. Там пахло гарью от печи, пылью и застарелой, гнилой злобой, которая копилась неделями.

Настя стояла, прижавшись спиной к косяку входной двери. На ней была лишь тонкая домашняя кофта с растянутыми рукавами и старые трикотажные штаны. Носки мгновенно промерзали от сквозняка, тянувшего из-под порога, но холода она не чувствовала. Все ее тело мелко дрожало от другого — от удушливой, невыносимой боли, которую больше некуда было спрятать.

– Да ты на себя посмотри, – голос Юры звенел неприкрытым отвращением. Дабейт стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди. Его высокий силуэт заслонял свет керосиновой лампы, а в темных глазах горело холодное пламя. – Вечно с этой кислой миной. Все вокруг тебе обязаны, да? Думаешь, если будешь строить из себя жертву, тебя кто-то пожалеет? Ты здесь лишняя, Настя. Ты всем жизнь отравляешь.

– Юра, хватит, – попыталась вмешаться Лэйли. Она подошла ближе, тронула его за плечо, ее мягкие, полные сочувствия глаза наполнились тревогой. – Зачем ты так? Мы же просто разговаривали...

– Не лезь, Лэйли, – бросил через плечо Гречин. Он стоял у окна, внимательно наблюдая за каждым движением девушки. Внутри него все сжималось от странной ревности: Лэйли была слишком чистой, слишком доброй для этого мира, и ее искреннее желание обогреть каждого вызывало у Гречина глухую досаду. Особенно когда дело касалось Насти. Зачем Лэйли вообще тратит на нее время? Что хорошего в этой вечно угрюмой девчонке? Юра был прав: слабость только притягивает беды. – Дабейт дело говорит. Она сама провоцирует.

Саша сидел за столом, опустив голову. Фиксай, который еще месяц назад обещал Насте починить крыльцо и приносил лесные ягоды, теперь упорно разглядывал трещины на столешнице. Он перешел на сторону Юры тихо, без скандалов — просто однажды остался в компании сильных, потому что так было безопаснее. Потому что Дабейт не прощал нейтралитета.

– Саш?.. – сорвавшимся, хриплым шепотом позвала Настя.

Фиксай лишь сильнее сжал кулаки, втянув голову в плечи. Его внушительный рост сейчас казался бесполезным: он выглядел не защитником, а трусливой скалой, отвернувшейся от бури.

– Не трогай его, – отрезал Дабейт, сделав шаг к двери. – Исчезни уже, а? Сделай всем одолжение.

Никто не успел среагировать. Настя даже не закричала. Она лишь посмотрела на них — на Дабейта с его ядовитой усмешкой, на равнодушного Гречина, на ссутулившегося Фиксая и на испуганную Лэйли. В ее глазах не было слез. Там была только черная, непроглядная пустота человека, чей лимит жизни исчерпан до самого дна.

Дверь распахнулась с глухим стуком, впуская в избу вихрь ледяной крупы. Тонкая фигурка метнулась во тьму двора, и прежде чем Юра успел что-то выкрикнуть, тяжелая дубовая створка захлопнулась обратно.

– Настя! – вскрикнула Лэйли, бросаясь к выходу.

Гречин перехватил ее за талию, удерживая сильными руками.

– Пусти меня! Она же без куртки! Там минус тридцать! – Лэйли билась в его руках, по щекам покатились горячие слезы.

– Успокойся, – жестко произнес Гречин, прижимая ее к себе сильнее, чувствуя, как колотится ее сердце, и ненавидя Настю еще больше за то, что она заставляет Лэйли так страдать. – Никуда она не денется. До бани добежит, посидит в предбаннике, замерзнет и вернется просить прощения. Прекрати истерику.

– Она не вернется, – тихо сказал Фиксай, так и не подняв глаз.

Спустя десять минут с улицы ворвался Влад. Няшка тяжело дышал, сбивая с плеч снег. Он окинул взглядом притихшую комнату, заметил распахнутый нараспашку шкаф в прихожей, где сиротливо висел Настин старый пуховик, и бледное лицо Лэйли.

– Где она? – резко спросил он, глядя прямо на Дабейта.

– Погулять вышла, – оскалился Юра. – Проветриться.

Влад не раздумывал ни секунды. Он шагнул вперед и с размаху ударил Дабейта в челюсть. Тот отлетел к печи, едва удержавшись на ногах, и схватился за разбитое лицо.

– Вы хоть понимаете, что натворили, твари?! – закричал Влад, и голос его сорвался на хрип. – Она же пошла умирать!

---

Первый день поисков превратился в сплошной кошмар. Метель началась через час после побега Насти. Ветер завывал в кронах сосен, стирая любые следы, заметая тропы полуметровыми сугробами. Влад носился по округе как безумный, срывая голос, фонарь в его руке метался желтым беспомощным лучом среди бесконечной белой стены.

– Настя! Настя, отзовись!

Ему отвечала только вьюга.

К утру к поискам подключились все. Даже Дабейт, чье высокомерие заметно пошатнулось, хотя он упорно делал вид, что ищет просто ради галочки. Фиксай шел молча, его лицо посерело, под глазами залегли темные тени. Он то и дело оглядывался на пустые заснеженные поляны, и каждый раз, когда луч света выхватывал из темноты поваленное бревно, похожее на человеческое тело, его передергивало.

Гречин держался рядом с Лэйли. Девушка отказывалась возвращаться в дом, ее щеки обморозило ветром, губы потрескались.

– Лэйли, вернись в деревню, – умолял ее Гречин, пытаясь укутать ее своим шарфом. – Ты заболеешь. Мы найдем ее сами.

– Как ты можешь? – прошептала она, отстраняясь от него с такой болью во взгляде, что Гречина будто полоснуло ножом по сердцу. – Ты защищал Юру. Ты видел, как они ее ломали, и ничего не сделал. Если она погибнет, Гречин... я никогда тебе этого не прощу. Никому из вас.

Эти слова обожгли его сильнее любого мороза. Он посмотрел на Дабейта, шагавшего впереди, на Фиксая, который выглядел раздавленным собственным малодушием, и впервые в глубине души Гречина шевельнулся липкий, холодный стыд. Они переступили черту. Игра в доминирование зашла туда, откуда не возвращаются.

Шел второй день. Потом третий.

Надежда таяла с каждым часом. При температуре в минус тридцать человек в одной кофте не живет больше нескольких часов. Все это знали, но никто не решался произнести вслух. Влад почти не спал, его глаза покраснели от недосыпа и слез, которые он украдкой стирал рукавицей. Он обыскивал овраги, заброшенные охотничьи схроны, промерзшие берега реки.

– Настя... ну пожалуйста, – шептал он, проваливаясь в сугроб по пояс и выбираясь снова. – Ты только держись. Пожалуйста, черт тебя дери, держись...

На четвертые сутки метель наконец утихла. Установилась мертвая, звенящая тишина. Небо прояснилось, обнажив бледное зимнее солнце, не дававшее ни капли тепла.

Они вышли в дальнюю часть леса — туда, куда даже местные охотники зимой заходили редко. Бурелом здесь был настолько плотным, что ветви елей сплетались в сплошной навес, задерживая снег.

Фиксай внезапно замер. Его длинная тень протянулась по насту.

– Там... – выдавил он, поднимая дрожащую руку в плотной перчатке. – Смотрите.

Под корнями огромного вывернутого ураганом дерева, в неглубокой яме, припорошенной снегом, виднелось что-то темное.

Влад рванул вперед первым, не разбирая дороги, ломая наст и сдирая кожу на руках о мерзлые ветки. За ним бросились остальные.

– Настя!

Она лежала, свернувшись в клубок, подтянув колени к груди и спрятав ладони под мышки — инстинктивная поза человека, замерзающего насмерть. Ее тело было наполовину укрыто снегом, превратившимся в жесткую ледяную корку. Тонкая ткань кофты промокла и задеревенела, став похожей на гипсовый панцирь.

Влад упал перед ней на колени, судорожно сгребая снег.

– Настя! Настенька, слышишь меня?!

Ее лицо было белее этого чертова снега. Губы приобрели пугающий, синюшно-черный оттенок, длинные ресницы слиплись от инея. Она не двигалась. Не было видно даже пара от дыхания.

– Она мертва... – простонал Фиксай, закрывая лицо руками и оседая прямо в сугроб. – Мы убили ее... Господи, мы ее убили...

– Заткнись! – со слезами заорал Влад. Он стянул с себя тяжелые перчатки, прижал огрубевшие, горячие пальцы к ее ледяной шее. Кожа девушки на ощупь напоминала мраморную плиту. Прошла секунда, две, пять... – Жива! Пульс есть! Очень слабый, но есть!

Лэйли упала рядом, не обращая внимания на холод. Она мгновенно расстегнула свою меховую куртку:

– Быстрее, снимайте куртки! Нужно согреть ее! Гречин, помоги!

Гречин замер, глядя на Настю. Перед ним лежало хрупкое, изломанное существо весом едва ли больше сорока пяти килограммов, которое они все вместе методично втаптывали в грязь. Она ушла сюда умирать. Осознанно. Она предпочла медленную, страшную смерть от холода еще одному дню среди них. Он торопливо сдернул с себя тяжелый тулуп, протягивая его Владу.

Дабейт стоял чуть поодаль. Впервые на памяти Гречина Юра выглядел растерянным. Его надменная маска треснула. Он смотрел на синие пальцы Насти, на ее обмороженные щеки, и в его расширенных зрачках читался первобытный ужас. Он хотел сломать ее характер, хотел заставить ее подчиниться своей воле, но вместо этого довел до черты небытия.

– Юра, помоги нести! – крикнул Фиксай, поднимаясь. В голосе Саши звенела неприкрытая ярость, смешанная с отчаянием. Он больше не смотрел на Дабейта снизу вверх.

Дабейт не шелохнулся, словно его ноги приросли к земле.

– Пошел ты к черту, – сквозь зубы бросил Влад. Он аккуратно, боясь сломать окаменевшие от холода суставы, завернул Настю в тулуп Гречина и куртку Лэйли, а затем поднял ее на руки.

Она была пугающе легкой. Голова девушки бессильно запрокинулась ему на плечо. Из ее приоткрытых губ вырвался едва слышный, прерывистый хрип — единственный признак того, что искра жизни еще теплилась в этой ледяной оболочке.

– Держись, слышишь? – шептал Влад, прижимая ее к себе изо всех сил, пытаясь передать собственное тепло через слои ткани. – Не смей умирать. Я не позволю тебе умереть.

Они бежали обратно в деревню, сменяя друг друга. Влад нес ее почти всю дорогу, никому не отдавая, пока дыхание не стало вырываться из его груди кровавым кашлем. Лишь на последнем километре Фиксай перехватил бесчувственное тело, бережно прижав Настю к своей широкой груди, и слезы беззвучно текли по его щекам, замерзая на ветру.

В избе было жарко натоплено. Настю уложили на кровать у печи. Лэйли действовала быстро и решительно: она растерла ее виски спиртом, аккуратно срезала ножницами примерзшую ткань, укутала сухими шерстяными одеялами и приложила к ее ногам бутылки с теплой водой.

– Нельзя греть слишком быстро, – говорила Лэйли дрожащим голосом, осматривая почерневшие фаланги пальцев на руках Насти. – Сердце может не выдержать перепада. Боже мой... пальцы... хоть бы обошлось без ампутации.

Гречин стоял в дверях комнаты, боясь сделать шаг внутрь. Он смотрел на Лэйли, чьи руки бережно гладили мокрые от растаявшего инея волосы Насти, и понимал, что между ним и этой девушкой только что выросла непреодолимая стена. Он выбрал силу Дабейта, посчитав ее правильной, но эта "сила" оказалась обычной гнилой жестокостью, едва не стоившей человеку жизни.

В углу комнаты, опустившись на табурет, сидел Фиксай. Он закрыл лицо ладонями и мелко вздрагивал.

– Она ведь доверяла мне, – глухо произнес Саша в тишину избы. – Когда она только приехала... она мне верила. А я струсил. Я просто стоял и смотрел, как Юра ее гнобит.

– Замолчи, – бросил Влад, не отходивший от кровати ни на шаг. Он сидел на корточках, сжимая в своих ладонях тонкую, холодную руку Насти, пытаясь согреть ее дыханием. – Твое раскаяние сейчас никому не нужно. Ей точно плевать на твои слезы.

Дабейт так и не зашел в дом. Он остался стоять на крыльце, на пронизывающем ветру, глядя в сторону темнеющего леса. Он ненавидел эту деревню, ненавидел слабость Насти, ненавидел Влада за его морализаторство, но больше всего в эту минуту он ненавидел самого себя. Потому что знал: если Настя не откроет глаза, он навсегда останется убийцей.

Прошло шесть часов. Сумерки снова опустились на деревню, накрывая окна синей тенью.

Влад задремал, уткнувшись лбом в край матраса, но не выпустив ладони девушки. Внезапно он почувствовал, как пальцы под его рукой едва заметно дрогнули.

Он мгновенно вскинул голову.

Веки Насти затрепетали. С них сошли последние крупинки инея. Она издала судорожный, болезненный стон — возвращение чувствительности к обмороженным тканям приносило адскую боль.

– Настя? – тихо позвал Влад. – Настя, ты слышишь меня?

Ее ресницы медленно поднялись. Взгляд был мутным, расфокусированным, полным непонимания и ужаса. Она увидела деревянные балки потолка, желтый свет лампы, мокрое от слез лицо Лэйли, склонившейся над ней с чашкой горячего отвара.

А потом ее глаза сфокусировались на лице Влада.

– Зачем?.. – ее голос был едва слышен, он напоминал шелест сухих листьев. Губы кровоточили, когда она пыталась шевелить ими. – Зачем вы... вернули меня?..

Влад зажмурился, сдерживая рвущийся из груди крик, и прижался лбом к ее забинтованной руке.

– Потому что ты живая, Настя, – прошептал он, и горячая слеза упала на ее бледное запястье. – И мы больше никому не позволим причинить тебе боль. Слышишь? Никогда.

Настя медленно повернула голову к окну, за которым шумел бесконечный, равнодушный лес. В ее глазах не было благодарности. Там оставалась лишь бесконечная усталость человека, которому не дали уснуть навсегда. Но где-то на самом дне этого ледяного омута впервые за долгое время блеснула слабая, неуверенная искра тепла — брошенная тем единственным, кто не побоялся пойти за ней во тьму.