Лишь она

Солнце над академией Эйтоку всегда светило одинаково ярко, словно этот элитный рассадник лицемерия заслуживал особого тепла. На деле же школьный двор казался Ин Чень вымороженной ледяной пустошью, где каждый шаг отдавался глухим стуком каблуков о безупречно чистую плитку.

– Ин Чень! Постой! – звонкий, немного запыхавшийся голос раздался за спиной.

Она даже не сбавила шага. Напротив, подбородок поднялся чуть выше, а пальцы в карманах форменного блейзера сжались в кулаки так сильно, что коротко остриженные ногти болезненно впились в ладони. Знакомый звук шагов приближался, но Ин Чень не собиралась оборачиваться.

– Да подожди же ты! Что с тобой происходит в последнее время? – Макино Цукуши нагнала её возле перехода к западному крылу и схватила за край рукава.

Ин Чень резко, почти брезгливо дернула рукой, сбрасывая чужие пальцы. Взгляд, которым она полоснула Макино, заставил бы любого нормального человека втянуть голову в плечи. Но Цукуши, с её вечным упрямым простодушием, лишь растерянно моргнула, поправляя выбившуюся из хвоста прядь волос.

– Ты меня игнорируешь, – констатировала Макино, нахмурившись. – Уже целую неделю. Я подхожу к тебе на перемене – ты уходишь. Пишу – ты не отвечаешь. Я сделала что-то не так?

– Отойди, Макино, – процедила Ин Чень. Голос прозвучал ровно, без крика, но в нём было столько ядовитой стужи, что воздух между ними словно подёрнулся инеем.

– Но мы же... мы же нормально общались! – в голосе Цукуши проскользнула обида. – Если у тебя проблемы, ты могла бы просто сказать!

Ин Чень не сдержала короткого, злого смешка. Проблемы? Сказать? Кому? Этой девчонке?

– У меня нет проблем, которые требовали бы твоего драгоценного внимания, – холодно бросила она, сделав шаг назад. – И «нормально» мы никогда не общались. Не путай вежливость с дружбой. А теперь исчезни. Ты меня раздражаешь.

Она развернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа. Она слышала, как за спиной шумно выдохнула Макино, возможно, собираясь что-то возразить, но Ин Чень было плевать. Каждое слово этой идиотки, каждая её попытка казаться понимающей и открытой вызывали у Ин Чень глухую, пульсирующую в висках ярость.

Бесила. Невероятно, до зубного скрежета бесила.

Еще совсем недавно Макино была изгоем, на которого объявили охоту. Ей лепили на шкафчик красную карточку, над ней издевались, её топили в грязи. И Ин Чень, молча наблюдая за этим со стороны, даже испытывала к ней нечто отдаленно похожее на уважение – Макино огрызалась, держала удар, не ломалась под натиском зарвавшихся ублюдков. Но что произошло потом?

Какая-то жалкая пародия на перемирие. Макино теперь позволяла себе стоять рядом с ними. Она спорила с Домедзи, она ловила загадочные взгляды Руи, она мелькала в поле зрения F4 так часто, будто это было в порядке вещей. До настоящей дружбы там, конечно, было далеко, но сам факт того, что Цукуши не испытывала к ним отвращения, выворачивал Ин Чень наизнанку.

Неужели эта дура забыла? Забыла, что эти четверо вытворяли?

Они буквально терроризировали бедных учеников. Тех, кто попал в эту школу по стипендии или просто не обладал семейным состоянием с девятью нулями. Тех, кто не мог нанять армию адвокатов, чтобы защитить себя. F4 ломали жизни ради скуки, ради забавы, просто потому, что могли.

Перед глазами Ин Чень снова встала белая больничная палата.

Монотонный, сводящий с ума писк кардиомонитора. Запах антисептиков, спирта и безысходности. Тонкая трубка аппарата искусственной вентиляции легких, уходящая в горло парня, чье лицо когда-то светилось самой открытой и нелепой улыбкой на свете.

Ее лучший друг. Почти брат. Человек, который мечтал стать архитектором и чертил замысловатые мосты на полях тетрадей.

Сейчас он был в коме. По их вине.

Красная метка в шкафчике. Дикая стая шакалов, подзуживаемая четверкой неприкасаемых. Лестничный пролет. Удар головой о гранитные ступени.

Никакие деньги клана Домедзи, брошенные в качестве откупных его нищей семье, не могли вывести его из этого долгого, бесконечного сна. Врачи лишь разводили руками и говорили об ожидании. Но даже если случится гребаное чудо, если его веки дрогнут и он откроет глаза... никакие миллиарды мира не поставят его на ноги. Позвоночник был раздроблен.

Об этом Ин Чень никогда и никому не рассказывала. И уж точно не собиралась делиться этим с Макино.

Зачем? К чему такой пустышке знать о чужом настоящем горе? Что она сделает? Похлопает своими круглыми овечьими глазами? Выдавит дежурное «мне так жаль»? Или начнет мямлить, что Домедзи «на самом деле не такой плохой, он просто не умеет выражать чувства»?

От одной этой мысли к горлу подкатывала тошнота.

Ин Чень свернула в галерею второго этажа, ведущую к оранжерее. Здесь всегда было малолюдно. Она не была из тех, кто любит философствовать, искать высший смысл в трагедиях или читать морали окружающим. Она презирала нравоучения. Какой смысл сотрясать воздух красивыми речами о справедливости, если справедливости не существует в природе? Есть только сила и последствия.

Она никогда не говорила о наболевшем, ненавидела слабость в себе и презирала её в других. Но у её сдержанности была обратная сторона. Ин Чень была на редкость вспыльчивой и обидчивой, когда кто-то нарушал очерченные ею границы. Когда происходило то, что выходило за рамки дозволенного по её внутреннему кодексу, внутри закипала слепая, разрушительная волна.

В такие моменты ей стоило титанических усилий удержать кулаки при себе. Ей хотелось не спорить, не объяснять – ей хотелось просто влупить кому-нибудь от души. Разбить нос, почувствовать хруст хряща под костяшками, стереть эту сытую, довольную спесь с лиц ублюдков, считающих себя богами.

Она остановилась у витражного окна, уперев ладони в холодный подоконник. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась.

– Спокойно, – прошептала она самой себе на родном языке, зажмурившись. – Не здесь. Не сейчас.

– Какая экспрессия. Если смотреть на стекло с такой ненавистью, оно может треснуть.

Тихий, бархатный голос с ленивыми интонациями прозвучал совсем рядом, заставив Ин Чень мгновенно подобраться, как кошка перед прыжком.

Она резко повернула голову.

В тени широкой декоративной колонны, прислонившись к мрамору плечом, стоял Соджиро Нишикадо. Один из великолепной четверки. Наследник древней школы чайной церемонии, записной ловелас, плейбой, чья улыбка разбивала сердца дурочек по всей столице.

На нем была идеально выглаженная форма, галстук завязан с продуманной небрежностью, а в узких темных глазах плескалась легкая, тягучая насмешка. В тонких пальцах он вертел металлическую зажигалку, явно намереваясь покурить в укромном углу, пока его не прервало чье-то присутствие.

Ин Чень выпрямилась. Вся её поза в секунду стала жесткой, натянутой, словно тетива перед выстрелом.

– Ты что здесь забыл? – выплюнула она, не заботясь о вежливости или субординации. В Эйтоку так с F4 не разговаривал никто. Даже Макино начинала свои крики с какой-то бабьей истерики. Ин Чень же говорила так, словно перед ней стояло пустое место, мешающее пройти.

Нишикадо чуть приподнял бровь, но улыбка с его лица не исчезла. Напротив, в глазах мелькнул неподдельный интерес.

– Прогуливаю мировую историю, – легко отозвался он, отталкиваясь от колонны и делая шаг к ней. – Здесь тихо. Было тихо, пока не появилась ты и не устроила сцену нашей маленькой бунтарке.

– Тебя это не касается, – отрезала Ин Чень.

Внутри всё клокотало. Вот он. Один из тех, кто стоял на вершине этой пирамиды жестокости. Он не бил её друга лично, нет. Соджиро вообще редко пачкал руки сам. Но он стоял рядом, усмехался и поощрял травлю, считая человеческие жизни просто декорациями для своей роскошной юности.

– Возможно, – согласился Соджиро, мягко ступая по ковровой дорожке. Он остановился в паре шагов от неё, внимательно разглядывая её лицо. – Но ты была так сурова с бедной Макино. Она ведь искренне считает тебя своей подругой. А ты посмотрела на неё так, будто хотела оторвать ей голову.

– Я сказала: это не твое собачье дело, Нишикадо.

Услышав свою фамилию, произнесенную с таким откровенным ядом, парень не разозлился. Он лишь склонил голову набок.

Ин Чень понятия не имела, но Соджиро наблюдал за ней уже не первый день. Поначалу она казалась ему просто очередной незаметной иностранкой – тихой, держащейся особняком, не лезущей на рожон. Но потом он случайно заметил её взгляд. В столовой, когда мимо проходил Цукаса.

Девушки в Эйтоку смотрели на них либо с восторженным обожанием, готовые упасть к ногам, либо с первобытным ужасом, ожидая расправы. Макино смотрела с упрямым вызовом.

А Ин Чень... В её глазах не было ни страха, ни вызова. Там была глухая, первобытная ненависть. Хищная, опасная и абсолютно холодная. Как лезвие ножа, спрятанное в рукаве. Соджиро, избалованный легкодоступным женским вниманием, никогда не встречал ничего подобного. Она не искала их одобрения. Она их искренне, всем сердцем презирала. И этот яд, исходивший от неё тонким шлейфом, интриговал его куда сильнее, чем следовало.

– Ты дерзкая, – протянул он, скользнув взглядом по её сжатым кулакам. – И напряженная. Знаешь, постоянный стресс вредит коже.

– Исчезни с дороги, – повторила она, делая шаг вперед, намереваясь просто пройти сквозь него.

– А если я не захочу? – Соджиро плавно преградил ей путь, сунув руки в карманы брюк. Он был выше её на голову, шире в плечах, и за его спиной стояла мощь целого клана, но в этот момент Ин Чень не видела перед собой ничего, кроме мишени.

Граница дозволенного была перейдена. Он насмехался над ней. Он стоял здесь, холеный, чистый, живой, в то время как в палате номер триста двенадцать раздавался мерный писк приборов, поддерживающих жизнь в угасающем теле.

Кровь ударила в виски с оглушительным звоном.

Ин Чень не стала тратить слова. Не стала угрожать. Она просто шагнула вперед, и её правая рука, сжатая в тугой, костлявый кулак, метнулась вперед, целясь ровно в его холеную, породистую челюсть.

Соджиро среагировал в последнюю долю секунды. Сказались годы тренировок традиционными боевыми искусствами, которые в их семьях вбивали с детства. Он резко отклонил голову назад, и кулак Ин Чень лишь скользнул по воздуху в миллиметре от его подбородка, взметнув пряди его темных волос.

Воздух с тихим свистом рассек пространство.

Нишикадо отшатнулся на шаг назад, машинально перехватив её запястье свободной рукой. Хватка у него оказалась неожиданно стальной.

– Эй-эй, – выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало не наигранное удивление, а настоящий адреналиновый шок. – Ты с ума сошла? Ты действительно попыталась меня ударить?

Ин Чень рванула руку на себя, но он держал крепко. Её глаза горели бешеным, темным огнем. Ни тени раскаяния. Ни капли страха перед последствиями. Только чистая ярость от того, что удар не достиг цели.

– Отпусти, – прохрипела она, задыхаясь от захлестнувшей её волны злости. – Отпусти меня, тварь, или в следующий раз я возьму что-нибудь потяжелее.

Соджиро смотрел на неё, чувствуя, как быстро бьется её пульс под его пальцами. Дикая. Абсолютно ненормальная для этих рафинированных стен девчонка. Если бы об этом узнал Цукаса, её бы растоптали до конца дня. Но Соджиро почему-то не испытывал желания звать охрану или объявлять охоту. Напротив, в груди разгорался азарт, острый и незнакомый.

Он медленно разжал пальцы, отпуская её руку.

– Ты опасная штучка, Ин Чень, – тихо произнес он, не сводя с неё глаз. Его губы снова тронула полуулыбка, но на этот раз в ней не было прежней лени. – Очень опасная.

Она не стала слушать. Резко отдернув руку и потерев запястье, Ин Чень развернулась и зашагала прочь по коридору, чеканя каждый шаг.

Соджиро остался стоять у витражного окна. Он коснулся пальцами своей щеки, все еще ощущая легкий ветерок от прошедшего мимо удара.

– Надо же, – пробормотал он себе под нос, доставая зажигалку и глядя ей вслед. – Кажется, в этом тухлом болоте наконец-то появилось что-то действительно стоящее внимания.