7

Осенний вечер мягко опускался на загородный поселок, окутывая просторный трехэтажный особняк Шуваловых золотистым светом уличных фонарей. Внутри дома царила привычная, уютная и в то же время шумная атмосфера большой семьи. В огромной гостиной, отделанной светлым дубом и мрамором, тихо потрескивал биокамин. На мягком ковре посреди комнаты возилась двухлетняя Ева, окруженная горой развивающих игрушек из натурального дерева, а восьмилетний Матвей сосредоточенно строил для нее замок из конструктора, то и дело поглядывая в экран своего новенького планшета.

На кухне Вера Шувалова, только вернувшаяся из клиники, наливала себе травяной чай. Несмотря на статус супруги крупного бизнесмена, она искренне любила свою врачебную практику и дома оставалась той самой теплой, чуткой мамой, к которой каждый из восьми детей мог прийти за поддержкой.

– Матвей, милый, через полчаса ужин, отложи гаджет, пожалуйста, – мягко, но с легким намеком на врачебную непреклонность произнесла Вера, проходя через гостиную и целуя в макушку маленькую Еву.

– Ну мам, еще один уровень, – заканючил мальчик.

– Матюша, папа скоро спустится из кабинета. Ты же помнишь правило насчет экранов за ужином?

Мальчишка вздохнул и послушно заблокировал планшет. С отцом никто в этом доме не спорил. Максим Шувалов был для детей абсолютным авторитетом: щедрым, любящим, готовым бросить весь мир к их ногам, но при этом непоколебимым в вопросах дисциплины.

На втором этаже за широким письменным столом сидел семнадцатилетний Влад. В наушниках играл негромкий лоу-фай, перед глазами лежали конспекты по экономике. Влад был гордостью отца: шел на золотую медаль, безупречно держался в обществе и умел разруливать любые конфликты. Отец уже почти год не брался за ремень в отношении старшего из живущих дома сыновей — Влад заслужил это доверие, хотя и не был святым.

Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге возник пятнадцатилетний Слава. Спортивные штаны, растрепанные волосы и вечно дерзкий, озорной взгляд.

– Влад, есть тяга? – шепотом спросил он, оглядываясь на коридор. – Моя села, а до магазина лень бежать.

Влад снял один наушник и смерил брата насмешливым взглядом.

– Ты бессмертный, Слав? Отец только полчаса как из офиса приехал, закрылся с отчетами. Если он тебя снова с дудкой поймает, ты неделю сидеть нормально не сможешь.

– Да ладно тебе, не душни, – отмахнулся Слава. – Я на задний балкон, на третьем этаже. Там вытяжка отличная и ветер в сторону леса.

Влад покачал головой, но полез в ящик стола и бросил брату стильную черную электронную сигарету с вишневым вкусом.

– Чтобы через пять минут вернул. И не вздумай светить перед мелкими.

– От души, – ухмыльнулся Слава и быстро выскользнул в коридор.

На лестничной площадке третьего этажа его уже поджидали. Тринадцатилетняя Вика сидела на подоконнике с телефоном в руках. Спортивная фигура, высокий хвост, короткий худи — она во всем стремилась походить на старших братьев. Раньше Влад и Слава жестко гоняли ее за любые попытки даже прикоснуться к сигаретам, грозясь сдать отцу сию же секунду, но за последние пару месяцев контроль ослаб. Вика повзрослела, стала огрызаться, а братья как-то незаметно махнули рукой, решив, что редкие затяжки «за компанию» — меньшее из зол, лишь бы не курила дешевую ерунду за школьными гаражами.

– Достал? – оживилась Вика, спрыгивая с подоконника.

– Достал, – хмыкнул Слава. – Только тихо. Выходим на террасу, делаем по паре тяг и обратно. Если мать учует вишню, нам обоим хана.

– Да не учует она, на улице ветрище, – отмахнулась девочка, поправляя рукава.

Они прокрались через пустующую гостевую комнату и толкнули тяжелую стеклянную дверь, ведущую на открытую террасу третьего этажа. Холодный октябрьский воздух мгновенно ударил в лицо. Внизу темнел ухоженный сад, а вдалеке горели огни шоссе.

Слава щелкнул кнопкой, затянулся, выпустив густое ароматное облако пара в темнеющее небо.

– На, держи, – он передал устройство сестре. – Только в затяг сильно не бери, закашляешься.

– Сама разберусь, не маленькая, – дерзко бросила Вика.

Она с умным видом сделала глубокую затяжку, прикрыв глаза. Едкий пар оцарапал горло, но девочка сдержалась, чтобы не закашлять перед братом, и шумно выдохнула белесую струю, пахнущую сладкой спелой вишней.

– Ну что, как день? – спросил Слава, забирая под обратно.

– Тренер по волейболу — конченый, – бросила Вика, легко вставляя крепкое словцо, которое так привычно звучало в компании пацанов. – Заставил три круга дополнительно бежать за то, что я мяч ногой пнула. Бесит, блин.

– Сама виновата, нефиг выпендриваться, – усмехнулся Слава, делая еще одну затяжку.

Они увлеклись разговором, лениво переругиваясь, передавая электронку друг другу и не замечая, как густой пар оседает на холодных стеклах террасы. Вика снова взяла устройство, поднесла к губам, привычным жестом затянулась и смачно выругалась по поводу предстоящей контрольной по алгебре.

В этот самый момент тяжелая стеклянная дверь за их спинами бесшумно отъехала в сторону.

– Очень интересно, – раздался низкий, спокойный, но леденящий кровь голос.

Слава и Вика замерли, словно их ударило током. Вика поперхнулась дымом, согнулась пополам и судорожно закашлялась. Устройство выскользнуло из ее пальцев, но Слава успел инстинктивно перехватить его, испуганно пряча руку за спину.

В проеме стоял Максим Шувалов. Без пиджака, в расстегнутой на верхние пуговицы дорогой сорочке с закатанными рукавами. Взгляд серых глаз отца был тяжелым, как гранитная плита. В руках он держал стопку документов — видимо, решил подняться на террасу, чтобы подышать свежим воздухом после тяжелого рабочего дня.

– Пап... – сипло выдавил Слава, бледнея на глазах.

Вика все еще кашляла, прижимая ладонь к груди. Ее щеки залила краска стыда и дикого, животного страха. Одно дело — спорить с мамой из-за оценок, и совсем другое — стоять перед отцом, пойманной с поличным на курении и отборном мате.

– Руку покажи, Вячеслав, – ледяным тоном скомандовал Максим.

Слава медленно вытянул руку вперед, разжимая ладонь. На ней лежал стильный черный под.

Максим подошел ближе, забрал устройство, повертел его в пальцах и бросил короткий, пронизывающий взгляд на тринадцатилетнюю дочь.

– Значит, тренер конченый? – негромко повторил отец ее недавнюю фразу. – И алгебра тебя бесит? А легкие твои спортивные тебе, видимо, больше не нужны, Виктория?

– Пап, это... это моя, она просто подержать взяла! – отчаянно попытался выгородить сестру Слава. – Вика вообще не курит, честно! Я ее попросил подержать!

– Молчать, – оборвал его отец не повышая голоса, но от этого тона у обоих подростков похолодело внутри. – Я стоял за шторой полторы минуты. И видел абсолютно всё. И слышал каждую фразу, вылетевшую из твоего рта, дочь.

Вика опустила голову, сжав кулаки до побелевших костяшек. Глаза предательски защипало от подступающих слез.

– Живо в мой кабинет. Оба, – отрезал Максим и развернулся, не дожидаясь ответа.

Слава и Вика переглянулись. В глазах парня читалась неприкрытая обреченность: для него порка была делом не редким, но чтобы под раздачу так капитально попала младшая сестра...

Они молча спустились на второй этаж. Проходя мимо комнаты Влада, Слава бросил панический взгляд на приоткрытую дверь. Старший брат выглянул в коридор, мгновенно оценил понурые лица, вишневый шлейф и тяжелую поступь отца впереди, и тихо выругался про себя, понимая, чья именно вещь сейчас лежит в кармане у главы семейства.

Кабинет Максима Шувалова внушал трепет даже в светлое время суток, а сейчас, в полумраке, освещенный лишь массивной зеленой настольной лампой, он казался залом суда. Вдоль стен высились шкафы из темного дерева, забитые книгами и папками. В центре стоял монументальный стол.

Возле дверей уже стояла Вера. Увидев бледных детей и мрачного мужа, она нахмурилась:

– Максим? Что случилось? Я на кухне услышала шаги...

– Полюбуйся на своих спортсменов и отличников, – Максим бросил на полированную поверхность стола пластиковый под. Тот глухо стукнул. – На третьем этаже. Дым коромыслом, мат трехэтажный. И если от Славы я подобного ждал, то Виктория меня сегодня искренне впечатлила. В тринадцать лет.

Вера прижала ладонь к губам. Ее мягкие черты лица мгновенно ожесточились, во взгляде врача вспыхнуло неподдельное возмущение.

– Вика?! – в голосе матери звенели нотки крайнего разочарования. – Ты в своем уме?! Ты занимаешься легкой атлетикой, волейболом! Я тебе сколько раз объясняла про сосуды, про токсины, про привыкание?! А маты эти отвратительные? Откуда это вообще в нашем доме?!

– Мам, простите... – всхлипнула Вика, уже не сдерживая слез.

– Просить прощения надо было до того, как ты взяла эту гадость в рот, – жестко отрезала Вера. Она посмотрела на мужа, глубоко вздохнула и покачала головой: – Максим, разберись сам. У меня просто слов нет.

Мама вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дубовую дверь. Ее уход означал только одно: пощады не будет. Вера всегда защищала детей, когда дело касалось детских капризов или мелких обид, но в вопросах здоровья, безопасности и откровенной распущенности она полностью доверяла жесткой руке мужа.

Максим подошел к креслу, снял наручные часы и аккуратно положил их на край стола. Затем его рука скользнула к поясу. Раздался негромкий щелчок металлической пряжки. Звук вытягиваемого из шлевок широкого кожаного ремня прозвучал в тишине кабинета как выстрел.

Вика вздрогнула и отступила на полшага назад, прячась за плечо брата.

– Пап, пожалуйста, – тихо сказал Слава, делая шаг вперед и полностью заслоняя сестру. – Накажи меня в два раза строже. Хоть ремнем, хоть розгами, сколько скажешь. Это я ей дал. Я виноват, не уследил, сам предложил. Она мелкая еще, глупая...

Максим сложил ремень вдвое и неторопливо подошел к сыну.

– То, что ты виноват, Слава, даже не обсуждается. Ты старший брат. Твоя прямая обязанность — защищать ее, в том числе от глупостей. А ты мало того что сам гробишь здоровье, так еще и сестру к этому приучаешь. За твою безответственность мы поговорим отдельно. Но Вика уже не младенец. Ей тринадцать. У нее есть своя голова на плечах, и она прекрасно знала, на что шла.

Отец перевел взгляд на дочь.

– Выйди из-за спины брата, Виктория.

Вика, шмыгая носом и утирая рукавом худи катящиеся по щекам слезы, нехотя сделала шаг в сторону.

– Слава, – скомандовал Максим. – Диван. Живо. Штаны приспусти.

Слава тяжело сглотнул, но спорить не посмел. Правила дома Шуваловых были незыблемы: если отец взялся за ремень, сопротивление только увеличит счет ударов. Парень подошел к кожаному дивану, скинул домашние трико до колен и лег на живот, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

– Двадцать пять, – сухо объявил Максим. – За курение, за ложь и за то, что втянул сестру.

Первый удар разрезал воздух с сухим, хлестким свистом. Кожа опустилась на ягодицы Славы с громким хлопком. Парень вздрогнул, пальцы судорожно вцепились в обивку дивана, из горла вырвался приглушенный стон.

– Раз, – глухо произнес Слава.

– Считай четко, – потребовал отец, не сбавляя темпа.

Свист — хлоп!

– Два!

Вика стояла ни жива ни мертва, зажимая рот обеими ладонями. Она видела, как напряглась спина брата, как с каждым новым ударом кожа наливалась багровым цветом. Слава держался мужественно, как подобает пятнадцатилетнему пацану, лишь изредка дергая ногами и шумно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Ремень отца опускался методично, тяжело и безжалостно, впечатывая в память простой урок: за каждым нарушением неминуемо следует расплата.

– ...Двадцать четыре... двадцать пять! – выдохнул Слава, уткнувшись лбом в подушку. По его вискам катился пот, дыхание сбилось.

– Вставай, одевайся и встань в правый угол. До особого распоряжения, – скомандовал Максим, убирая ремень на край стола, чтобы перевести дыхание.

Слава, пошатываясь и шипя от жгучей боли, натянул штаны. Проходя мимо Вики, он ободряюще сжал ее холодные пальцы и одними губами шепнул: «Держись». После чего встал лицом в угол, опустив голову.

Максим повернулся к дочери. В его взгляде не было ярости — только холодная, непреклонная строгость.

– Теперь ты, Виктория. Подойди сюда.

Девочка задрожала всем телом. Ее наказывали нечасто: обычно за плохие оценки или дерзость хватало угла или лишения айфона, но сейчас проступок был слишком серьезным.

– Папочка, я больше никогда... честно, клянусь! – взмолилась она, заливаясь слезами. – Я не буду больше, папа, пожалуйста!

– Ты знала, что курить запрещено? – спокойно спросил Максим, глядя ей прямо в глаза.

– Знала... – пролепетала Вика.

– Знала, что за мат в этом доме наказывают?

– Знала...

– Тогда почему ты решила, что для тебя сделают исключение? Потому что братья прикроют? Или потому что ты девочка? – голос отца звучал ровно, но от этой интонации слезы брызнули с новой силой. – В этой семье правила одни для всех. Подойди к дивану.

Вика медленно, словно на эшафот, подошла к кожаному дивану. Сердце колотилось где-то в горле.

– Ложись, – приказал отец. – Худи задери до поясницы. Штаны трогать не буду, получишь через спортивки. Пятнадцать ударов. За курение и за грязь, которую ты несешь изо рта.

Вика всхлипнула, натянула край кофты наверх и легла на живот, уткнувшись лицом в подушки, которые еще хранили тепло наказанного брата.

Максим снова взял ремень, перехватил его поудобнее. Он любил своих детей больше жизни, готов был отдать за них всё, но распущенности не терпел. Подростковый бунт нужно было гасить на корню, пока он не перерос в настоящую беду.

Свист — ХЛОП!

Широкий ремень с оттяжкой врезался в обтянутую тканью спортивных штанов пятую точку. Боль обожгла кожу мгновенно, заставив Вику громко взвизгнуть и инстинктивно дернуться вверх.

– Лежать ровно, – строго осадил Максим, удерживая ее за поясницу свободной рукой. – Считай.

– А-а-ай! Р-раз! – зарыдала девочка.

Второй удар пришелся чуть ниже, заставив ее сжать кулачки до судорог.

– Два! Папа, больно!

– Я делаю это не для того, чтобы тебе было приятно, Вика, – холодно отозвался отец. – Три!

Хлоп!

– Четыре!

Удары сыпались один за другим с размеренным интервалом. Максим бил не в полную силу — все-таки девчонка, тринадцать лет, — но достаточно весомо, чтобы через плотную ткань штанов каждый удар отпечатывался огненной полосой. Слава, стоя в углу, сжимал челюсти так, что скрипели зубы, слушая всхлипы сестры, и проклинал себя за то, что вообще достал этот чертов вейп.

– ...Четырнадцать! Пятнадцать! Всё, папочка, всё! – сорвавшись на крик, зарыдала Вика, уткнувшись в диван.

Максим опустил ремень. В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами девочки и прерывистым дыханием Славы в углу.

Отец аккуратно заправил ремень обратно в брюки, застегнул пряжку и надел часы. Затем подошел к дивану, присел на краешек и мягко положил большую, теплую ладонь на вздрагивающее плечо дочери.

– Вставай, дочка, – его голос разительно переменился, вернув прежнюю отеческую теплоту.

Вика медленно поднялась, не переставая плакать, опустила кофту и вытерла мокрое от слез лицо ладонями. Она ждала, что отец продолжит ругаться, но Максим просто притянул ее к себе и крепко обнял, поглаживая по растрепанным волосам.

– Ты моя дочь, Вика. Я за тебя жизнь отдам, если потребуется, – тихо, прямо ей на ухо произнес он. – Но я не позволю тебе превращаться в дворовую девку, которая дымит по углам и кроет матом тренеров. Ты спортсменка, ты умница, ты будущая женщина. Твое тело и твоя речь должны быть чистыми. Ты поняла меня?

– Поняла, папочка... – всхлипнула девочка, уткнувшись носом в его сорочку. Задница нещадно горела огнем, сидеть было невозможно, но тепло отцовских рук прогоняло весь страх, оставляя лишь горькое осознание своей неправоты.

– Чтобы больше я этого запаха от тебя не слышал. Никогда. И слов таких тоже, – Максим поцеловал ее в макушку и мягко отстранил. – А теперь марш в левый угол. Полчаса подумаешь о своем поведении. Телефоны оба сдадите матери до конца недели.

Вика, шмыгая носом, поплелась во второй угол кабинета, встав лицом к деревянной панели рядом со шкафом.

Максим подошел к Славе, который так и стоял, не шевелясь. Отец положил руку ему на плечо.

– К тебе разговор отдельный, Вячеслав. Ты наказан на две недели без карманных денег и без вечерних прогулок. В девять вечера чтобы был дома, уроки проверит мать лично. Еще раз увижу, что суешь сестре дрянь — сниму розги. Ты меня услышал?

– Услышал, пап, – тихо и виновато ответил Слава. – Прости. Я реально дурак.

– Вот и стой, умней, – Максим слегка хлопнул сына по плечу и направился к выходу. – Через полчаса можете спускаться. Мама оставит вам ужин.

Дверь кабинета закрылась. В комнате воцарилась тишина.

Несколько минут брат и сестра стояли молча, привыкая к пульсирующей боли. Наконец, Слава, не поворачивая головы, тихо позвал:

– Вик?

– Чего? – плаксиво отозвалась девочка из своего угла.

– Сильно болит?

– Горит всё, капец... Садиться вообще не смогу дня два.

Слава виновато вздохнул.

– Прости меня, мелкая. Реально моя вина. Надо было мне тебя сразу послать, когда попросила.

– Да ладно... – Вика шмыгнула носом, переступая с ноги на ногу. – Я сама дура. Думала, крутая. А папа... он реально за пару секунд нас срисовал.

– Отец всё видит, – хмыкнул Слава, поморщившись от боли в ягодицах. – У него радар на наши косяки встроенный.

Спустя минут десять дверь кабинета тихо приоткрылась. В щель заглянул Влад. Оценив картину — два угла, занятые наказанными родственниками, — он тихо проскользнул внутрь, держа в руках бутылку холодной минералки и две шоколадки.

– Ну вы и гении, конечно, – шепотом произнес старший, подходя сначала к Вике и протягивая ей шоколад. – На вот, заешь горе. Мать на кухне бушует, но уже отошла немного, чай вам с мятой заваривает.

– Спасибо, Владос, – грустно улыбнулась Вика, принимая сладость.

Влад подошел к Славе, хлопнул того по здоровой части бедра:

– А тебе, балбес, я этот под лично в глотку запихну, когда отец его выкинет. Он же мой был!

– Да пошел ты, – беззлобно огрызнулся Слава, пряча улыбку. – Сам виноват, не надо было давать.

Влад тихо усмехнулся, покачал головой и потрепал младшего брата по затылку.

– Ладно, стойте уже, страдальцы. Мама сказала, через двадцать минут отпустит вас ужинать. Там стейки остывают.

Когда Влад вышел, в кабинете снова стало тихо, но эта тишина уже не была гнетущей. Огонь от ремня на коже еще напоминал о строгом отцовском уроке, но в воздухе витало привычное для этого дома чувство безопасности и надежности. Здесь могли строго спросить и больно наказать, но за этими наказаниями всегда стояла искренняя, безусловная любовь, готовая уберечь от любых ошибок.