Бывает

В подсобке не было окон, поэтому время здесь определялось не по солнечному свету, а по тяжести шагов в коридоре. Натаниэль сидел на грязном матрасе, прижимая к груди спящего Элиота. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом пыли, дешевого мыла и едва уловимым, сладковатым ароматом младенца, который был единственным светлым пятном в этом аду.

Натаниэлю было семнадцать, но, глядя в зеркальные поверхности, которые Ник иногда заставлял его разглядывать, он видел лишь тень того рыжего мальчишки, которым был когда-то. Короткий каскад волос спутался, кожа стала бледной, почти прозрачной, а в глазах поселился вечный, неискоренимый ужас.

Дверь скрипнула. Этот звук всегда заставлял сердце Ната подпрыгивать к самому горлу.

В проеме стоял Ник Остин. Высокий, широкоплечий, в идеально отглаженном костюме, который стоил больше, чем вся жизнь Натаниэля. Его светлые волосы были коротко острижены, а голубые глаза напоминали ледники — красивые, но смертельно холодные. От него пахло дорогим парфюмом, властью и тяжелым, подавляющим феромоном альфы, от которого у омеги подкашивались ноги.

Ник молча вошел, заполняя собой всё крошечное пространство. Он бросил взгляд на старую детскую кроватку, стоявшую в углу, а затем перевел взор на Натаниэля.

– Ты сегодня тихий, – голос Ника прозвучал низко, с опасной хрипотцой. – Это радует. Не люблю, когда ты скулишь.

Нат сжался, стараясь закрыть собой Элиота. Малыш шевельнулся во сне, чмокнув губами, и альфа на мгновение смягчился. Ник никогда не трогал ребенка. Это была странная, извращенная милость: он мог до полусмерти избить омегу, но сына Ната, рожденного уже в плену, он словно не замечал или считал чем-то неприкосновенным, пока тот не мешал.

– Подойди сюда, – скомандовал Ник.

Натаниэль медленно, стараясь не разбудить сына, переложил его на матрас и поднялся на дрожащих ногах. Его тело ныло. Старые синяки на ребрах еще не сошли, а новые, на бедрах, горели огнем после вчерашнего.

– Я... я покормил его, Ник, – прошептал Нат, не смея поднять глаз. – Он будет спать долго. Пожалуйста...

Договорить он не успел. Ник резко сократил расстояние и схватил его за подбородок, вынуждая смотреть на себя. Пальцы альфы впились в кожу, оставляя белые пятна.

– Я не спрашивал про щенка, – процедил Ник. – Я пришел за своим. Ты забыл, кому принадлежишь?

– Нет, сэр, – выдохнул омега, чувствуя, как на глазах закипают слезы.

– Сэр? – Ник усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. – Мы же женаты, Натаниэль. Мы — семья. Разве не об этом мечтают такие, как ты? Жить в роскоши, быть под защитой владельца мировой империи?

– Это не защита, – сорвалось с губ Ната прежде, чем он успел подумать.

Удар пришелся в скулу. Не слишком сильный для Ника, но достаточный, чтобы Натаниэль отлетел к стене, больно ударившись лопатками о кирпичную кладку. В голове зашумело, во рту появился металлический привкус крови.

– Не смей мне возражать, – спокойно сказал Ник, расстегивая запонки на манжетах. – Я спас тебя. Ты был никем, омегой с прицепом, брошенным на произвол судьбы. Я дал тебе крышу над головой.

– Подсобку... – прохрипел Нат, вытирая кровь тыльной стороной ладони. – Ты держишь нас в кладовке.

Ник подошел к нему вплотную и рывком поставил на колени. Его ладонь легла на затылок омеги, пальцы запутались в рыжих прядях, грубо оттягивая голову назад.

– Ты живешь там, где я решу. И если ты не закроешь рот, Элиот переедет в приют, а ты останешься здесь один до конца своих дней. Ты этого хочешь?

Натаниэль замер. Весь его протест, вся слабая искра бунта мгновенно погасла. Он знал, что Ник не шутит. Для этого человека люди были лишь цифрами в отчетах или инструментами для достижения целей.

– Нет, – прошептал Нат, закрывая глаза. – Пожалуйста, не трогай его. Я всё сделаю.

– Вот и умница, – Ник погладил его по щеке, и это прикосновение было страшнее удара. – Раздевайся.

Весь следующий час превратился в размытое пятно боли и унижения. Ник не знал нежности. Его близость была актом доминирования, способом утвердить свою власть. Он брал то, что, как он считал, принадлежало ему по праву, игнорируя тихие всхлипы и то, как Натаниэль до крови прикусывал губу, чтобы не закричать и не разбудить ребенка.

Когда всё закончилось, Ник поднялся, поправляя одежду. Он выглядел так, будто просто провел сложную деловую встречу — ни одна прядь волос не выбилась из прически, ни одна капля пота не осквернила его идеальный облик.

Натаниэль лежал на холодном полу, свернувшись калачиком. Его тело била мелкая дрожь.

– Завтра приедет врач, – бросил Ник, направляясь к выходу. – Проверит тебя и мелкого. Если он скажет, что ты плохо ешь и у тебя пропадает молоко, я высеку тебя лично. Ты должен быть полезным, Нат.

– Да, Ник, – отозвался омега в пустоту.

Дверь захлопнулась, и щелчок замка прозвучал как выстрел.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только сопением Элиота. Натаниэль с трудом поднялся, чувствуя, как внутри всё горит. Он дополз до матраса и притянул к себе сына. Малыш проснулся и жалобно пискнул, чувствуя состояние матери.

– Ш-ш-ш, маленький мой, – прошептал Нат, утыкаясь носом в мягкую макушку ребенка. – Мама здесь. Всё хорошо.

Он врал. Ничего не было хорошо. Он был заперт в золотой клетке, которая на деле оказалась грязным подвалом, и его мучитель был человеком, которого мир называл гением и филантропом.

Натаниэль посмотрел на серую стену. Иногда ему казалось, что он видит сквозь нее небо. Рыжее, как его волосы, или серое, как глаза его настоящего, давно потерянного альфы, о котором он не смел даже вспоминать, чтобы не сойти с ума.

– Мы выберемся, Эли, – едва слышно сказал он, зная, что это ложь. – Обязательно выберемся.

В этот момент в коридоре снова послышались шаги. Нат вздрогнул, вжимаясь в угол. Но шаги прошли мимо. Это был просто охранник.

Натаниэль закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти запах леса или дождя, но чувствовал только тяжелый, удушающий запах дорогого одеколона Ника, который, казалось, въелся в его кожу навсегда.

– Ты мой, – прозвучало в его голове эхом недавних слов мужа.

Омега сильнее прижал к себе спящего сына. Элиот был единственной причиной, по которой его сердце всё еще билось. Единственной причиной, по которой он еще не позволил тьме, исходящей от Ника Остина, поглотить себя целиком.

Спустя несколько часов, когда боль в теле немного притупилась, Натаниэль решился встать. Ему нужно было набрать воды из старого крана в углу, чтобы обтереться. Каждый шаг давался с трудом. Он посмотрел на детскую кроватку — она была старой, с облупившейся краской, но Ник считал, что этого достаточно. "Омегам не нужно многого", – часто говорил он.

Нат набрал пригоршню холодной воды и плеснул себе в лицо. Холод немного отрезвил его. Он посмотрел на свои руки — тонкие запястья, покрытые синяками от хватки альфы. Ему было всего семнадцать. В этом возрасте омеги должны ходить на свидания, учиться, мечтать о будущем. Его же будущее было ограничено четырьмя стенами без окон.

Вдруг он услышал странный звук со стороны двери. Это не был ключ. Это был тихий шорох, словно кто-то просунул что-то под дверь.

Натаниэль замер, боясь дыхнуть. Он медленно подошел к порогу и увидел белый конверт.

Сердце забилось в бешеном ритме. Кто мог это сделать? Ник никогда не пользовался письмами, он просто входил и брал то, что хотел. Охранники? Они боялись Остина как огня.

Нат дрожащими пальцами поднял конверт. Внутри была небольшая записка, написанная торопливым почерком:

"Завтра, когда приедет врач, не бойся. Он свой. Сделай то, что он скажет".

У Натаниэля подкосились ноги. Он осел на пол, прижимая листок к груди. Надежда — это было самое опасное чувство в его положении. Она причиняла больше боли, чем побои Ника, потому что после нее всегда следовало разочарование.

– Пожалуйста, – прошептал он, глядя на спящего Элиота. – Пожалуйста, пусть это будет правдой.

Он быстро разорвал записку на мелкие кусочки и спрятал их в щель между досками пола. Если Ник найдет это, он убьет их обоих.

В ту ночь Натаниэль не спал. Он сидел у кроватки сына, прислушиваясь к каждому звуку в огромном особняке. Мир Ника Остина был полон блеска и жестокости, и Нат был лишь маленькой деталью в этом механизме. Но если этот механизм даст сбой...

Утром дверь открылась снова. На пороге стоял Ник, а за его спиной — незнакомый мужчина в белом халате с медицинским чемоданчиком.

– Вставай, – бросил Ник, проходя внутрь. – Доктор Рид пришел осмотреть тебя и щенка.

Натаниэль поднялся, стараясь выглядеть как обычно — затравленным и покорным. Он мельком взглянул на врача. Тот был средних лет, с добрыми, но усталыми глазами. Доктор подошел к нему и начал осмотр, профессионально игнорируя синяки на шее омеги, которые Ник даже не пытался скрыть.

– Разденьтесь до пояса, – спокойно сказал врач.

Ник стоял у стены, скрестив руки на груди, наблюдая за процессом. Его присутствие действовало на Ната как яд.

Когда доктор Рид подошел ближе, чтобы послушать сердцебиение, он наклонился к самому уху Натаниэля.

– В чемоданчике ампула, – едва слышно прошептал он, пока Ник отвлекся на звонок телефона. – Когда я уйду, выпей ее. Это вызовет симптомы сильного отравления. Тебя отвезут в городскую больницу, не в личную клинику Остина. Там тебя будут ждать.

Натаниэль почувствовал, как по спине пробежал холод. Это было безумие. Ник контролировал всё.

– Ты слышишь меня? – Ник закончил разговор и повернулся к ним. – Что с ним?

– У него сильное истощение, мистер Остин, – доктор Рид выпрямился, сохраняя невозмутимое выражение лица. – И у ребенка начинается рахит из-за отсутствия солнечного света. Если вы не хотите потерять кормилицу, ему нужны витамины. Я оставлю набор здесь.

Ник поморщился, словно речь шла о сломанном стуле.

– Оставляй и убирайся. У меня встреча через десять минут.

Доктор Рид быстро сложил вещи, "случайно" оставив маленькую стеклянную ампулу на краю матраса, прикрыв ее краем простыни.

Когда они ушли и замок снова щелкнул, Натаниэль бросился к матрасу. Он сжал в руке холодное стекло. Это был его единственный шанс. Его и Элиота.

Он посмотрел на сына, который проснулся и тянул к нему ручонки.

– Мы рискнем, малыш, – сказал Нат, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала сталь. – Мы либо умрем, либо станем свободными.

Он вскрыл ампулу и, не давая себе времени на раздумья, выпил горькую жидкость до дна.

Через пятнадцать минут стены подсобки начали вращаться. Боль в желудке была такой острой, что Натаниэль упал на пол, корчась от судорог. Он кричал, и этот крик был настоящим.

Когда охранники ворвались в комнату, они увидели омегу в луже собственной рвоты и плачущего младенца.

– Черт, Остин нас убьет! – крикнул один из них. – Вызывай скорую, быстро!

– В клинику шефа?

– Нет, она на другом конце города, он сдохнет по дороге! Вези в ближайшую, Рид сказал, что у него слабое сердце!

Натаниэль чувствовал, как его подхватывают чьи-то грубые руки, слышал плач Элиота, которого тоже забрали. Сознание уплывало, но последней мыслью перед тем, как провалиться в темноту, было лицо Ника Остина.

"Ты думал, что владеешь мной, Ник. Но ты ошибся. Ты владел лишь моим телом, а оно оказалось способным на предательство".

Машина скорой помощи сорвалась с места, увозя рыжего омегу и его сына прочь от холодного блеска империи Остина, в неизвестность, которая впервые за год пахла не пеплом, а надеждой.