Принцесса Дикого

Ледяной горный ветер хлестал по щекам, выбивая из-под капюшона шинели темные пряди.

Алейна бежала, едва разбирая дорогу в серой, клубящейся пелене тумана. Чужие кожаные сапоги были слишком велики, они скользили по влажной гальке и острым камням, сбивая пальцы в кровь, но страх подгонял ее вперед сильнее любой боли. Запястья и колени ныли после неистовой ночи, внизу живота пульсировало глухое напоминание о Костасе, но принцесса упрямо сжимала зубы.

Каждый шаг давался с трудом. Шинель Костаса, наспех наброшенная на плечи, пахла его кожей, табаком, порохом и можжевеловым мылом. Этот запах душил ее, выворачивал душу наизнанку, манил вернуться назад, под защиту его широких, раскаленных ладоней.

«Нельзя, – как заклинание повторяла она про себя, давясь холодным воздухом. – Если я останусь, он умрет. Отец не пощадит этот гарнизон. Тумены сотрут скалы в пыль, только чтобы забрать меня».

Лагерь остался позади. Алейне чудом удалось обойти сонные караулы у палаточного городка: спасительный туман, стекавший с вершин, скрыл ее миниатюрную фигуру от часовых на деревянных вышках. Она помнила тропу – вчера, когда Костас водил ее к горному ручью, он невзначай показал на узкую расщелину в скалах, сказав, что за ней начинается спуск в южную долину. В долину, где сейчас пылали огни костров восточного войска.

Тропа круто забирала вверх, огибая отвесный утес. Слева чернела бездна, откуда доносился глухой гул бурной реки. Алейна прижималась к шершавому, обледенелому камню, царапая ладони, тяжело и хрипло дыша.

Оставалось совсем немного. Еще пара сотен шагов, и она выйдет на перевал, к аванпостам хана. Там ее узнают. Там закончится этот кошмар. И там навсегда умрет ее сердце.

Внезапно в спину ударил резкий порыв ветра, принесший с собой не просто холод, а едва уловимый, смертоносный шорох осыпавшейся щебенки.

Алейна застыла, не донеся ноги до следующего уступа. Ее сердце пропустило удар и бешено заколотилось где-то в горле.

Тишина. Лишь завывание ветра среди скал.

Она медленно перевела дыхание, решив, что это лишь горный козел или сорвавшийся камень, и сделала шаг вперед.

Из густого молока тумана прямо перед ней бесшумно соткалась массивная тень.

Алейна вскрикнула, отшатнулась назад, едва не сорвавшись в обрыв, но железные пальцы с чудовищной силой сомкнулись на ее запястье, сдернув с края пропасти и впечатав спиной в холодный гранит скалы.

Шинель распахнулась. Перед ней стоял Костас.

Он был без кителя, в одной лишь расстегнутой на груди рубахе и форменных брюках, заправленных в сапоги. Светлые волосы намокли от росы и беспорядочно падали на лоб, превращая его лицо в застывшую маску древнего беспощадного божества. Но страшнее всего были его глаза. Темно-синие, цвета штормового моря, они горели такой первобытной, дикой яростью, что воздух вокруг них словно выгорел дотла.

Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и его хватка на ее тонкой руке была подобна стальному капкану.

– Бежишь, птичка? – сорвался с его губ низкий, вибрирующий рык, от которого по спине Алейны побежали ледяные мурашки. – Обратно в клетку?

– Костас… – выдохнула она, судорожно пытаясь разжать его пальцы свободной рукой, но он даже не шелохнулся. – Пусти меня! Пожалуйста, пусти!

– Пустить? – Он сделал шаг вплотную, вдавливая ее своим массивным телом в каменную стену, лишая пространства для вдоха. Его горячее, прерывистое дыхание обжигало ее лицо, контрастируя с ледяным ветром. – После того, как ты пела мне о любви? После того, как смотрела мне в глаза и стонала мое имя всю ночь?! Ты усыпила мою бдительность поцелуями, чтобы сбежать на рассвете, как воровка?!

Его голос сорвался на глухой рык, полный такой неприкрытой, кровоточащей боли, что Алейне показалось, будто этот удар пришелся ей прямо в грудь. Он чувствовал себя преданным. Дикий зверь, который впервые в жизни доверился человеку, получил удар ножом в спину.

– Ты ничего не понимаешь! – в отчаянии крикнула она, и горячие слезы брызнули из ее глаз, обжигая замерзшие щеки. – Ты глупец, Костас Демас! Слепой, упрямый солдат!

– Зато ты у нас слишком умная, – оскалился он, перехватывая и вторую ее руку, заломив их над ее головой и прижав к скале одной ладонью. Вторая его рука властно и резко легла на ее тонкую шею, большой палец приподнял дрожащий подбородок, вынуждая смотреть прямо в бушующий океан его ярости. – Решила вернуться к своему хану? Расскажешь ему, как спала с врагом? Или надеешься, что он отмоет тебя в золотых банях от моих прикосновений?!

Пощечина, которой она не могла нанести ему физически, прозвучала в ее голосе:

– Я ухожу, чтобы спасти твою шкуру!

Костас замер. Пальцы на ее шее слегка ослабли, но не отпустили. На его суровом лице мелькнула тень недоумения, сквозь которую все еще пробивался холодный гнев.

– Что ты сказала?

– Мой отец стоит в тридцати милях отсюда! – выкрикнула Алейна, и рыдания наконец прорвали плотину ее напускной гордости. Она забилась в его руках, глядя на него с безмерной мукой. – У него тяжелая артиллерия! Десять тысяч отборных всадников, сотни орудий! Твой гарнизон – это горстка смертников на обдуваемой всеми ветрами скале! Ты слышал, что сказал адъютант?! Вас разорвут на куски за сутки!

Она замолчала, судорожно глотая воздух, ее темные ресницы слиплись от слез.

– И ты решила пожертвовать собой? – тихо, обманчиво спокойно спросил Костас. Опасный огонь в его взгляде не угас, но приобрел иной, пугающий оттенок. – Выйти к туменам, склонить голову и попросить отца не трогать греческого полковника?

– Я скажу ему, что бродила одна по лесу! Скажу, что не видела вас, что здесь никого нет! Я уведу его армию прочь от перевала! – горячо зашептала она, подаваясь вперед, забыв о боли в заломленных запястьях. – Понимаешь ты, безумец?! Он убьет тебя! Он сотрет тебя в порошок, если узнает, что ты держал меня здесь! Я не могу… Я не смогу жить, зная, что ты погиб из-за меня!

Слова затихли среди завывания ущелья.

Костас смотрел на нее долго, не моргая. Капли влаги стекали по его резким скулам. Вся его ярость, клокотавшая секунду назад, внезапно переплавилась во что-то тяжелое, нерушимое и пугающе глубокое. Желваки на его челюсти ожесточенно напряглись.

Он медленно опустил ее руки, но не отошел ни на миллиметр. Напротив, его ладони легли на ее талию, притягивая хрупкое тело девушки вплотную к своему раскаленному торсу, стирая последние преграды.

– Ты правда думала, что я позволю тебе это сделать? – спросил он глухо. В его голосе больше не было насмешки – только несокрушимая, дикая мощь.

– Это единственный выход, Костас…

– Замолчи, – оборвал он ее жестко, но его ладонь, скользнувшая по ее мокрой щеке, была неожиданно трепетной. Грубые, мозолистые пальцы бережно стерли дорожку слез. – Посмотри на меня, Алейна.

Она подняла на него влажные, сияющие темно-карие глаза, в которых плескался первозданный страх за него.

– Я – лучший солдат этой империи, – раздельно, чеканя каждое слово, произнес Костас. – Меня боятся короли. Мое имя заставляет генералов отступать без боя. Я не прячусь за спинами женщин, принцесса. И я никогда в своей жизни не отступал.

– Твоя гордость погубит тебя! – взмолилась она, хватаясь пальцами за ткань его расстегнутой рубахи, чувствуя под ладонями бешеный, ровный ритм его сердца. – Это не битва за честь, это верная смерть!

– Пусть приходят, – оскалился он в хищной, бесстрашной усмешке, от которой веяло запахом пороха и близкой бойни. – Пусть твой отец приведет хоть все тумены Востока. Если они хотят забрать тебя, им придется перешагнуть через горы моих трупов. И через мой собственный. Но добровольно я тебя не отдам. Ни хану. Ни королю. Ни дьяволу.

– Ты сумасшедший… – прошептала Алейна, и в ее голосе благоговейный ужас смешался с щемящим, сладким восторгом. Ни один мужчина в мире никогда не говорил с ней так. Никто не готов был сжечь целый континент ради того, чтобы удержать ее рядом.

– Я предупреждал тебя в первый же вечер, – Костас склонился ниже, его губы почти коснулись ее дрожащих губ, опаляя жаром. – Тот, кто нашел тебя в моей палатке, никогда тебя не отпустит. Ты принадлежишь мне, Алейна Шах кызы. Твоя плоть, твоя душа и твоя жизнь. Смирись с этим.

Он накрыл ее рот поцелуем – собственническим, властным, не терпящим возражений. Это не было похоже на нежность вчерашнего дня; это была печать, клеймо, которым он запечатывал ее судьбу, связывая со своей собственной навеки. Алейна всхлипнула ему в губы, но вместо того, чтобы оттолкнуть, обвела руками его мощную шею, пальцами зарываясь в мокрые светлые волосы. Она сдавалась. Она проиграла эту войну в ту же секунду, когда позволила ему заглянуть в свое сердце.

Поцелуй длился целую вечность, разгоняя предрассветный холод, заставляя кровь бурлить в жилах. Когда он наконец оторвался от нее, тяжело дыша, его темно-синие глаза сияли первобытным торжеством.

Внезапно снизу, со стороны ущелья, донесся резкий, протяжный звук медного рога.

Алейна вздрогнула в его руках и похолодела.

– Дозоры… – прошептала она, глядя вниз, где сквозь рваные клочья тумана на мгновение блеснули огненные стрелы сигнальных факелов. – Они близко.

Костас даже не повернул головы в сторону звука. Его взгляд оставался прикован к ее бледному, прекрасному лицу. Спокойный. Непоколебимый. Готовый к резне.

– На перевале выставлены фугасы, – ровно произнес он, поправляя на ее плечах тяжелую шинель и застегивая медную пуговицу у самого ее подбородка. – А за этими скалами стоит второй эшелон греческой горной артиллерии, о котором твой отец даже не догадывается. Мы не мальчики для битья, принцесса. Мы волки, загнавшие себя в логово, из которого нет выхода, кроме победы.

Он подхватил ее на руки, легко, словно она ничего не весила. Алейна инстинктивно прижалась к его широкой груди, пряча лицо на его шее, вдыхая родной запах пороха и железа.

– Что ты будешь делать? – тихо спросила она, слушая, как гулко отдаются его шаги по мокрым камням на обратном пути в лагерь.

Костас усмехнулся – коротко, жестко и уверенно.

– Я запру тебя в своем шатре под охраной лучших ветеранов. А потом спущусь в долину и поговорю с твоим отцом на единственном языке, который понимают правители империй.

– А если он откажется слушать?

Костас на секунду остановился на гребне перевала, глядя сверху вниз на разгорающуюся утреннюю зарю, окрасившую зубчатые пилы гор в кроваво-красный цвет.

– Тогда, – произнес Дикий, и в его голосе зазвенела обнаженная сталь, – этот рассвет станет последним для половины его армии. Но к закату ты все равно останешься моей.

Он понес ее вниз, сквозь рассеивающийся туман, навстречу реву боевых труб, барабанному бою и неизбежной буре, которая должна была решить судьбу двух великих королевств. И Алейна, прижимаясь к его сильному плечу, закрыла глаза, понимая: какой бы ад ни ждал их впереди, из этого плена она уже никогда не захочет сбежать.