Больше не в соло

Тяжёлое красное дерево кабинета глухо вздрагивало при каждом толчке.

Никита упирался ладонями в полированную поверхность, размазывая по ней влагу собственных вспотевших пальцев. Белоснежный накрахмаленный фартук, предмет его ежедневных стараний и вечного смущения, был бесстыдно задрален почти до самых лопаток, скомкан и прижат к спине широким, раскалённым телом. Короткое чёрное форменное платье задралось на талию, выставляя бледные, искусанные бедра на обозрение пустым стенам роскошной комнаты, увешанной картинами и заставленной стеллажами с коллекционным оружием.

Сзади было слишком горячо, слишком тяжело и невыносимо заполняюще.

– Ром… господин… пожалуйста… – всхлипнул Никита, неловко поведя плечом в попытке найти опору, но его колени разъезжались по ковру.

– Что «господин», милый? – низкий, хриплый голос опалил покрасневшее ухо, и тяжелая ладонь, украшенная массивными золотыми печатками, властно легла Никите на затылок, слегка прижимая его щёку к холодной столешнице. – Я же просил тебя не называть меня так, когда мы остаёмся вдвоем. Забыл?

Рома подался вперёд, глубже, заставляя парня судорожно втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Острый металл перстней царапнул нежную кожу на шее, но эта боль казалась сладкой приправой к тому дикому, оглушающему ритму, который глава одного из самых опасных криминальных синдикатов города задавал прямо сейчас.

Никита зажмурился, чувствуя, как горячие слёзы текут по щекам. Ему полагалось вытирать здесь пыль. По расписанию в этот час он должен был протирать корешки старинных книг, менять свежие цветы в хрустальной вазе и следить за тем, чтобы графин с бурбоном был полон. Вместо этого он стоял, растерзанный, дрожащий, насаженный на чужой член до самого основания, не в силах сдержать позорные, сдавленные стоны.

– Рома… – послушно, с придыханием простонал Никита, подаваясь бёдрами назад, навстречу следующему выверенному движению. – Ромочка…

– Умница, – выдохнул босс, и его хватка на талии юноши стала почти болезненной.

Рома не любил половинчатых решений ни в делах семьи, ни в постели. Он двигался уверенно, мощно, словно вбивал в хрупкое тело Никиты своё абсолютное, непререкаемое право на него. Каждый его вдох отдавал дорогим табаком и терпким парфюмом, каждый толчок вышибал из тонкой груди горничного тихий, умоляющий писк.

– Ты дрожишь, солнце, – прошептал Рома, свободной рукой скользя по впалому животу Никиты вниз, собирая пальцами предсеменную смазку с его нетронутого члена. – Тебе страшно или так хорошо?

– М-мне… – Никита попытался закусить губу, чтобы не сорваться на крик, ведь в коридоре, за толстыми дубовыми дверями, дежурили двое вооружённых головорезов. Если они услышат…

– Отвечай, – потребовал Рома, резким рывком меняя угол, отчего Никита едва не взвыл, впиваясь ногтями в лакированное дерево.

– Хорошо! Очень… Рома, с ума схожу…

– Вот так. Мой хороший. Мой красивый мальчик.

Рома усмехнулся, явно упиваясь своей властью. Его широкие ладони, привыкшие сжимать рукоять пистолета и подписывать смертные приговоры, с поразительной жадностью гладили дрожащие бёдра, сминали тонкую ткань платья, чертили невидимые линии вдоль хребта. Он наклонился ниже, покрывая взмокшую спину Никиты горячими поцелуями, прикусывая выступающие позвонки, словно ставя невидимые метки.

Никита плавился. Застенчивость, которая в обычной жизни заставляла его опускать глаза в пол и прятать руки за спину каждый раз, когда хозяин дома проходил мимо, сейчас сгорала в чистом,