Я устала!

Сколько Хелена себя помнила, она всегда терпела.

Терпение на Вестале ценилось едва ли не выше знатности, но для принцессы правящего дома оно стало не добродетелью, а единственным способом выжить. Ей было всего пять, когда не стало матери. В детской памяти не сохранилось почти ничего: лишь тонкие, вечно холодные пальцы, пахнущие горьким сухим мылом, тихий шелест подола шелкового платья и бесконечная, гнетущая пустота коридоров королевского дворца после того, как церемониальный зал запечатали навсегда. Королю Зеногелду не было дела до похорон. У него не находилось времени на траур, и уж подавно ему было не до детей. Его мысли занимали территориальные экспансии, распределение ресурсов между колониями и шестеренки механизма абсолютной власти, в который он с маниакальным упорством вкручивал собственную душу.

А потом Хелене пришлось терпеть Хайдрона.

Ее младший братец был сущим наказанием — капризный, нервный, со взглядом вечно обиженного на весь свет хорька. С того самого момента, как Хайдрон научился говорить и осознал собственный статус наследника престола, он не упускал ни единого случая утвердить свое иллюзорное превосходство. Он визгливо командовал прислугой, ломал любимые вещи сестры, наушничал отцу и злорадно усмехался, когда королевский гнев обрушивался на Хелену. Он отчаянно пытался казаться великим, но оставался лишь блеклой тенью своего грозного родителя, вымещая детские страхи и комплексы на единственном человеке, чье молчание воспринимал как покорность.

Она терпела. И отца, который смотрел на нее не как на плоть и кровь, а как на стратегический ресурс. Зеногелд выковал из старшей дочери инструмент — холодный, лишенный сомнений клинок стихии Хаоса. Хаос требовал кристальной дисциплины, безжалостного расчета и ослепляющего, выжигающего любые слабости внутреннего света. В тренировочных секциях королевской гвардии ей не делали поблажек. Если она падала, ее заставляли подниматься ударом дрессировочного хлыста или сухим, пренебрежительным окриком отца: «Встать. Наследница Вестала не лежит в пыли».

В Академии Высшей Знати терпеть стало еще сложнее, но форма унижения изменилась. Теперь это были напыщенные аристократы в парчовых мантиях и мундирах с фальшивыми аксельбантами. Лицемеры, готовые вылизывать подошвы ее сапог лишь ради того, чтобы их роду достался выгодный контракт на добычу руды в неизведанных квадрантах космоса. Они улыбались ей масляными, приторными улыбками, расточали фальшивые комплименты ее длинным, цвета спелой груши волосам, слагали фальшивые вирши о глубине ее бледно-голубых глаз, а за спиной шептались, называя бессердечной куклой монарха.

А затем появились Вексы.

Шестерка избранных бойцов, сильнейшие мастера стихий, собранные под знаменем завоевания Новой Вестрои. Сброд амбициозных фанатиков, психопатов и ученых, возомнивших себя центром гребаной вселенной. Во главе с самопровозглашенным лидером, чья золотая маска скрывала высокомерие куда более опасное, чем дешевая спесь придворных подхалимов. Они смотрели на Хелену с нескрываемым подозрением: принцесса, приставленная к отряду то ли в качестве надзирателя короны, то ли в качестве еще одной боевой единицы, способной стереть сопротивление в сиянии Хаоса.

Ей было плевать. На них на всех.

Маска на лице — вечная, застывшая эмоция абсолютного, замораживающего безразличия. Она научилась сжимать кулаки в складках форменного мундира так сильно, что хрустели фаланги, а ногти впивались в ладони до багровых полумесяцев. Но внешне — ни один мускул не дрожал на бледном лице. Ни единого вздоха, ни тени боли во взгляде.

Она всю жизнь так жила. Носила эту маску шута, парадный доспех королевской выдержки.

Всегда. Всегда, проклятье...

Но почему этот дождь?

Почему эта дикая, сырая планета, этот крошечный сине-зеленый шар, называемый Землей, куда они явились по пятам бойцов Фронта Сопротивления, вывернула все наизнанку за считанные дни?

Кошмар настиг ее глубоко за полночь. Она спала прямо в походной униформе на жестком металлическом контейнере во временном модуле, где пахло озоном, дешевым пайком и машинным маслом. Во сне не было образов врагов, не было Бакуганов или яростных залпов гантлетов. Была только темная, непроницаемая, ледяная вода. Вода без дна и поверхности, в которую Хелену затягивало за шею тяжелой золотой цепью. Она тонула. Горло перехватило судорогой, легкие наполнились жидким свинцом, крик захлебнулся, не родившись.

Хелена подскочила на настиле, судорожно хватая ртом спёртый воздух отсека. Ее колотило крупной, неконтролируемой дрожью. В ушах звенел пульс, отдаваясь глухими ударами в висках. Не соображая, что делает, движимая животным, первобытным импульсом спастись от удушья, она сбила засов и рванула на улицу.

Эмоции сорвались.

Снаружи бушевала гроза. Черное небо чужого мира низвергало на заброшенную промзону потоки ледяной воды. Дождь был настоящим — не фильтрованным, не отмерянным климатическими куполами Вестала, а тяжелым, злым, пахнущим мокрой пылью, ржавчиной и грозой. Капли хлестали по лицу, мгновенно вымочив длинные, ниспадающие до самых бедер пряди редкого зеленовато-грушевого оттенка, утяжеляя их, приклеивая к худым плечам.

Плечи тряслись. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными всхлипами. Слезы текли из глаз — горячие, обжигающие, тут же смываемые безжалостными струями небесной воды.

Хелена рухнула на колени прямо на мокрый, потрескавшийся асфальт. Земная грязь забивалась под ногти, пачкала светлую форму, но она этого не замечала. Пальцы скребли по шершавой, острой поверхности, стирая кожу в кровь. Боль была реальной, физической, но она ни на йоту не заглушала ту, другую боль — фантомную рану девятнадцати лет унижений, тишины и запертой в клетке ярости.

Почему именно сейчас? Почему эта плотина, которую она возводила вокруг своего сердца с пятилетнего возраста, рухнула от какого-то дурацкого сна в грязной дыре на краю галактики?!

И перед кем?..

Шорох шагов прорезал шум ливня еще до того, как силуэты вышли из тени контейнерного склада. Она почувствовала их присутствие кожей — тяжелое, давящее, безошибочно узнаваемое. Один стоял прямо за ней, в двух шагах. Слишком уверенный в своей безнаказанности, слишком спокойный. Чуть поодаль, у границы навеса, замер еще кто-то — верный Гас Грав, готовый по первому знаку обнажить гантлет или убрать свидетелей.

Почему они стоят и смотрят?! Почему?! Почему именно эти ублюдки должны были застать ее на коленях, втоптанной в грязь чужого мира, размазывающей слезы по разбитым губам?!

– Не смотрите... – прошептала она надорванным, сорванным голосом, уткнувшись лбом в мокрые ладони. – Не смотрите на меня...

Но тяжелые шаги военного сапога лишь приблизились. Вода под его подошвой хлюпнула с издевательской отчетливостью.

Хелена стиснула зубы до скрежета, до металлического привкуса во рту. Боль отступила, уступая место слепому, безумному бешенству загнанного в угол зверя. Опираясь окровавленными пальцами о шершавый камень, она рывком поднялась с земли, едва удержав равновесие. Развернувшись на пятках, она взметнулась так резко, что чуть не ударилась макушкой о подбородок возвышавшегося над ней светловолосого векса.

Спектра Фантом стоял перед ней. Его красный плащ намок и потемнел, тяжелыми складками свисая до земли, а алая полумаска блестела в свете далеких вспышек молний, скрывая верхнюю часть лица. Из-под маски выбивались мокрые пряди платиновых волос, а на губах застыло нечто, показавшееся ей насмешкой.

– Почему ты смотришь на меня?! – выкрикнула Хелена, и ее голос сорвался на визг, заглушая раскаты грома. Вода заливала глаза, грушевые волосы облепили бледное лицо, грудь вздымалась так, будто она пробежала марафон. – Отвернись! Убирайся прочь! Почему именно вы?! Почему именно перед вами я должна показывать себя такой?!

Она сделала шаг вперед, ткнув дрожащим кулаком в жесткую ткань его кителя. Спектра даже не пошатнулся, продолжая неподвижно возвышаться над ней, словно гранитное изваяние.

– Скажи мне, чертов ты лидер! – задыхаясь, кричала принцесса, теряя последние крохи королевского достоинства, которого от нее требовали всю ее никчемную жизнь. – Скажи, поче...

Спектра среагировал молниеносно.

Перехватив ее запястье в железный захват, он шагнул вперед, увлекая ее за собой, и с глухим звуком впечатал спиной в шершавую бетонную стену складского модуля.

Последнее слово ударилось о стену и раскололось в горле.

От удара из легких вышибло воздух. Бетон оцарапал лопатки через тонкую ткань куртки. Хелена распахнула широко глаза — бледно-голубые омуты, затопленные лихорадочным блеском и первобытным шоком. Ее правая рука была намертво прижата к стене над головой, а вторая уперлась в грудь Спектры, ощущая под пальцами мерный, пугающе ровный стук его сердца. Он стоял вплотную, отрезая ей любой путь к бегству, пахнущий кожей, дождем и горячим металлом.

Шок длился лишь секунду. Затем в груди снова вскипела обжигающая волна ненависти. Она снова стиснула зубы, попытавшись вырвать запястье, но хватка командира Вексов была подобна гидравлическим тискам.

– Зачем ты это делаешь?! – выдохнула она прямо в его маску, брызжа словами, как кислотой. – Весело наблюдать за мной такой, да?! За такой слабой, жалшей, раздавленной принцессой?! Ты ведь этого хотел?! Хотел увидеть, как ломается королевская кровь?! Как дочь Зеногелда захлебывается в собственной беспомощности и...

– Хелена, замолчи.

Голос прозвучал низко, сухо и удивительно тихо. Но в этой тишине было столько скрытой, концентрированной силы, что Хелена замерла.

Воздух между ними, казалось, сгустился до плотности жидкого азота. Шум дождя внезапно отдалился, превратившись в монотонный белый шум. Только тяжелое дыхание девушки нарушало эту неестественную паузу.

Спектра не ослабил хватку, но и не сжал пальцы сильнее. Сквозь прорезь алой маски она не могла видеть выражения его глаз, но видела его губы — тонкие, плотно сжатые, лишенные всякого намека на ту издевку, которую она себе навоображала.

– Ты закончила истерику? – спросил он так же негромко. В его тоне не было ни жалости, ни отвращения, ни триумфа победителя. Лишь холодная, почти хирургическая констатация факта.

– Пусти меня, Фантом... – прошептала она, но запал ярости уже выгорел, оставив внутри лишь пепелище и сосущую пустоту. – Пусти, черт тебя дери. Ты не имеешь права прикасаться ко мне. Я старшая дочь императора...

– Здесь нет императора, – перебил он, наклонив голову чуть ближе. Вода с его челки упала ей на щеку, смешавшись с остывающей слезой. – Здесь нет твоего бездарного брата, который падает в обморок от малейшей неудачи. Здесь нет выскочек из высшего света, готовых петь тебе дифирамбы ради милости Зеногелда. Здесь только мы. И эта жалкая планета, где решается судьба всего, что имеет значение.

– И поэтому ты считаешь, что можешь издеваться надо мной?

– Если бы я хотел издеваться, принцесса, – Спектра медленно разжал пальцы, выпуская ее запястье, но не отодвинулся ни на дюйм, удерживая ее в ловушке собственного присутствия, – я бы пригласил сюда Хайдрона. Твой брат отдал бы все сокровища короны за возможность увидеть тебя на коленях в грязи. Он бы упивался этим зрелищем неделями.

Хелена вздрогнула, будто от пощечины. Горькая, отвратительная правда его слов полоснула по нервам. Она опустила онемевшую руку, бессильно прижав ее к бедру.

– Тогда зачем ты пришел? – глухо спросила она, отводя взгляд в сторону, в темноту заливаемого ливнем пустыря, где темным силуэтом стоял верный пес Спектры, Гас, терпеливо охраняя покой своего господина. – Зачем вышел под дождь? Стоял бы там и молчал. Делал вид, что ничего не произошло, как ты обычно это делаешь.

Спектра молчал несколько секунд. Затем он медленно поднял руку в черной перчатке и, к ее бесконечному изумлению, убрал мокрую, прилипшую к ее виску прядь грушевых волос назад, за ухо. Жест был лишен нежности — он был точным, выверенным, словно механик поправлял сбившуюся деталь сложного механизма, но от этого прикосновения по спине Хелены пробежал табун мурашек.

– Фальшивый свет Хаоса ослепляет тех, кто привык смотреть на мир сквозь королевские витражи, – произнес он, и в его голосе впервые прорезались странные, едва уловимые ноты — не лидера Вексов, а кого-то иного, давно похороненного под маской. – Ты слишком долго держала этот барьер. Думала, что если покажешь трещину, тебя сожрут. И ты была права. Во дворце Зеногелда слабых скармливают амбициям сильных. Но ты больше не во дворце.

– Какая разница? – Хелена горько усмехнулась, опустив голову так, что челка скрыла ее лицо. – Я осталась той же вещью. Оружием. Отец послал меня с вами, чтобы я следила за тобой. Он не доверяет тебе, Спектра. Он знает, что ты ведешь свою игру. А меня он просто выставил вперед, как щит. Если ты преступишь черту, он заставит меня убить тебя. Или позволит тебе уничтожить меня, чтобы получить повод стереть Вексов в пыль.

– Я знаю, – просто ответил он.

Она резко вскинула голову, уставившись на него сквозь пелену дождя:

– Знаешь? И после этого ты говоришь, что здесь нет императора? Его тень висит над каждым твоим шагом! Над каждым моим вдохом!

– Тень существует лишь до тех пор, пока ты стоишь к свету спиной, Хелена. – Спектра наконец отступил на полшага назад, разорвав то удушающее пространство, в котором они находились. Ливень тут же вклинился между ними стеной ледяных капель. – Твой отец силен, потому что он убедил тебя в собственной абсолютности. Он заставил тебя поверить, что ты ничто без его одобрения, без роли идеальной ледяной статуи с гантлетом стихии Хаоса на руке. Но знаешь, в чем главная ошибка безупречных механизмов?

Она молчала, не в силах оторвать взгляд от маски.

– Они ломаются внезапно и безвозвратно, – отчеканил Спектра. – Одно внутреннее напряжение, одна скрытая микротрещина — и металл разлетается на куски, убивая того, кто им управлял. Ты сейчас не сломалась, принцесса. Ты просто выпустила пар. Твое счастье, что свидетелем этого стал я, а не кто-то из тех шакалов, что ждут твоего падения.

– И почему же это счастье? – голос Хелены все еще дрожал, но в нем уже не было той истеричной беспомощности. Гордость, выжженная дотла, медленно прорастала заново — из пепла, из холодной ярости, из осознания чудовищной правды. – Ты ведь такой же шакал, Фантом. Ты предашь корону в ту же секунду, когда это станет тебе выгодно.

Губы под маской дрогнули в подобии усмешки — редкой, острой, как лезвие лазерного клинка.

– Предать можно лишь то, чему когда-то присягал на верность. Король Зеногелд никогда не владел моей преданностью. И твоей, как я вижу, тоже.

Он развернулся, и полы его промокшего красного плаща тяжело взметнулись в воздухе.

– Поднимайся с земли, Хелена. Хватит скрести когтями этот земной мусор. Если ты хочешь оставаться живой в грядущей буре, тебе понадобятся целые руки. Завтра Сопротивление предпримет контратаку в секторе четыре. Твой Бакуган Хаоса должен быть готов сжигать их дотла.

Спектра сделал два шага в сторону ангаров, но затем остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– И умойся. Грязь не к лицу той, кто собирается пережить крушение трона.

Он пошел прочь, не прибавляя шагу под усиливающимся ливнем. Гас Грав бесшумно отделился от стены склада и пристроился за правым плечом командира, словно верная тень. Через пару мгновений темнота промзоны поглотила их обоих.

Хелена осталась одна.

Дождь все так же хлестал по бетону, но теперь этот холод больше не казался враждебным. Он остужал пылающую кожу, смывал остатки слез и земную грязь с окровавленных пальцев. Сердце в груди билось ровно, гулко и тяжело, отсчитывая совершенно новый ритм.

Она медленно подняла руки, глядя на разбитые костяшки. Боль была тупой, пульсирующей.

«Тень существует лишь до тех пор, пока ты стоишь к свету спиной».

Хелена запрокинула голову к черному земному небу, позволяя струям воды бить прямо в закрытые веки. Кошмар, преследовавший ее в контейнере, растворился без следа. Ледяная вода больше не казалась могилой. Она была просто водой.

Девятнадцать лет она была покорным орудием. Отражением чужих ожиданий, мишенью для братской зависти и марионеткой в руках тирана. Но маска шута треснула, и под ней не оказалось пустоты. Под ней оказалась ярость — чистая, холодная и ослепительная, как истинный свет Хаоса, не знающий пощады.

Хелена глубоко вдохнула ночной сырой воздух, расправила мокрые плечи и открыла глаза. Голубые омуты больше не выражали страха. В них горел огонь, которого не смог бы потушить ни один дождь этой вселенной.

Она развернулась и твердым, размеренным шагом направилась к спальному модулю, оставляя на мокром асфальте смываемые ливнем следы собственной слабости. Слабости, которой больше никогда не суждено было повториться.