Непотухающий взгляд лисицы

Кирия чувствовала боль. Адскую, невыносимую и бесповоротную.

Она растекалась под кожей раскаленным свинцом, дробила ребра, вгрызалась в самое нутро зубами невидимого чудовища. Кирия лежала на острых обломках бетона и камнях, которые впивались в изорванную плоть, царапали кожу, пачкались в ее собственной крови. Ее правый бок горел диким, первобытным огнем — удар был чудовищной силы, он разорвал костюм героя, проломил кости и обнажил беззащитное человеческое тело перед лицом катастрофы. Каждый вдох давался с хрипом, словно в легкие вместо кислорода забивалась битая стеклянная крошка.

Она чувствовала, как сознание неумолимо плывет. Мир вокруг терял четкие очертания, превращаясь в грязное месиво из серого пепла, алых вспышек и удушливого дыма.

– Больно... – выдохнула Кирия, судорожно зажмурившись и до скрипа стиснув зубы.

Это сорвалось само. Первый раз в жизни. Первый раз за все бесконечные тренировки, за все переломы в тренировочных лагерях, за все шрамы, полученные на поле боя. Кирия Охара никогда не признавала слабости. Она была лисицей рассвета, существом из чистого пламени и упрямства, чья гордость горела ярче солнца. Но сейчас от этой гордости остался лишь горький пепел во рту.

Очередная волна боли накатила с такой силой, что тело выгнуло дугой, а из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся хрип. Сердце глухо колотилось где-то в висках, замедляя свой бег, словно боясь сделать лишний удар.

– Не смей умирать, чертова лисица!

Этот голос.

Он всегда был слишком громким, слишком резким, взрывным, полным ярости и непоколебимой уверенности в собственном превосходстве. Но сейчас он прозвучал прямо над ее ухом — сорванный, чудовищно хриплый, надтреснутый.

– Не смей! Слышишь меня?! Дыши!

Кирия с титаническим усилием заставила себя приоткрыть веки. Зрение подводило, картинка двоилась, но она смогла скопить взгляд, наткнувшись на лицо, склонившееся над ней.

Алые глаза. Дикие, растерянные, распахнутые в паническом ужасе, которого на этом лице не должно было существовать вовсе. И самое страшное — слезы. Крупные, горячие капли прочерчивали светлые дорожки на испачканных сажей и кровью щеках Кацуки Бакуго. Это зрелище казалось абсолютно невозможным, бредовым сном умирающего разума. Непобедимый, свирепый Бакуго плакал над ней, словно весь его мир только что раскололся на мелкие осколки.

Кирия хотела слабо усмехнуться. Хотела фыркнуть с привычной лисьей дерзостью, закатить свои трехцветные глаза и сказать: «Я в порядке, взрывной придурок, отойди и не вой».

Но губы онемели. Из горла вместо язвительных слов вырвался лишь клокочущий стон, окрасивший подбородок темной каплей крови.

Ее длинные лисьи уши, обычно чутко вздрагивающие при малейшем шорохе, сейчас бессильно прижались к голове, слипшись от грязи и гари. Белый мягкий пушок внутри них окрасился бурым, а алые кончики казались тусклыми, словно остывающие угли. Роскошные волнистые рыжие волосы разметались по камням, перемешавшись с пылью.

Пальцы Кирии дрогнули. Она попыталась пошевелиться, дотянуться до него, чтобы доказать — она здесь, она держится. Кончики ее пальцев коснулись его ладони — такой знакомой, загрубевшей, покрытой царапинами и пахнущей горьким нитроглицерином.

Кацуки среагировал мгновенно. Он сжал ее холодную ладонь в своей с такой силой, будто собирался физически удержать ее ускользающую душу в этом искалеченном теле.

– Я... Я... – Кирия все еще пыталась заставить непослушный язык сложиться в слова. Голосовые связки саднило. Она хотела сказать ему сотни вещей. О том, что рассвет не может погаснуть так глупо. О том, что он должен победить. О том, что она...

– Заткнись! Молчи, идиотка, береги силы! – рявкнул он, но в этом крике не было прежней злости — одна лишь бездонная, удушающая мольба. Он упал коленями прямо на острые камни, не чувствуя боли, свободной рукой пытаясь зажать рану на ее боку. Но ткань его перчаток моментально пропиталась горячей алой жидкостью. – Куда вы все смотрите?! Быстро сюда! Она кровью истекает! Живо, ублюдки!

Позади них гремела решающая битва. Земля содрогалась от титанических ударов: Все За Одного и его приспешники рвали пространство на части, воздух вибрировал от ударных волн Изуку Мидории, где-то вдалеке поднимались ледяные айсберги Шото, отсекая натиск врагов. Вокруг суетились товарищи из класса 1-А — израненные, едва стоящие на ногах подростки, взвалившие на свои плечи судьбу всей страны.

Но для Кирии весь этот колоссальный, рушащийся мир внезапно сжался до одной-единственной точки. До его склоненного лица. До его тяжелого, прерывистого дыхания. До его широкой ладони, которая всегда была обжигающе горячей, пропахшей порохом и войной, — и ее собственной руки, стремительно теряющей тепло.

Она... Она не посмеет здесь умереть.

Не после всего, через что они прошли. Не на его глазах.

Память услужливо, пытаясь защитить затухающий разум от физической агонии, подбросила обрывки воспоминаний. Весенний день, церемония поступления в Юэй. Кирия стояла перед зеркалом, поправляя форму, и разглядывала свое отражение: необычные глаза с переходом от глубокого алого у верхнего века к теплому оранжевому и ярко-желтому у самого зрачка. Ее причуда, Лисица рассвета, была наследием древнего рода — сила первого солнечного луча, способная разгонять тьму, даровать скорость и превращать внутреннюю энергию в очищающее пламя.

Тогда она считала себя неуязвимой. А потом она встретила Бакуго.

Их первое столкновение произошло на тренировочной площадке «Бета». Кацуки презирал всех, кто казался ему слабым или «лишним мусором». Кирия же отказалась склонять голову перед его взрывным темпераментом.

– Эй, блохастая! Уйди с дороги, пока я не подпалил твой драный хвост! – орал он тогда, выбивая искры из ладоней.

– Попробуй только подойти, бомбочка ходячая, – щурилась Кирия, и ее градиентные глаза вспыхивали опасным золотом. – Солнце восходит каждый день, а твои хлопушки годятся только для детских праздников.

Они дрались до изнеможения. Ее рассветный огонь сталкивался с его взрывами, рождая вихри раскаленного воздуха. Они ругались на уроках, соревновались в столовой за то, кто быстрее съест самый острый рамен, оставались после занятий в спортзале, отрабатывая удары до кровавых мозолей. Постепенно слепая неприязнь переросла в нечто иное — в безупречное боевое взаимопонимание, в безмолвное доверие, когда в пылу схватки не нужно было оглядываться: она знала, что он прикроет ее слепую зону, а он знал, что ее пламя защитит его со спины.

А потом... потом были тихие вечера на крыше общежития. Моменты, когда Бакуго не кричал. Он просто сидел рядом, прислонившись к железному парапету, уставившись в темнеющее небо, а Кирия неслышно подходила со спины, и кончики ее рыжих ушей вздрагивали от прохладного ветра. Они делили одну банку газировки на двоих, и между ними повисала редкая, драгоценная тишина, пахнущая остывающим металлом и порохом.

«Ты сильная, лисица, – однажды нехотя, сквозь зубы бросил он, глядя куда-то в сторону. – Но если вздумаешь сдохнуть в реальном бою, я сам тебя прикончу».

– Кацуки... – это имя едва шевельнулось на ее пересохших, потрескавшихся губах. Звука почти не было, лишь движение воздуха, но Бакуго услышал.

Его зрачки расширились. Он наклонился еще ниже, так близко, что Кирия почувствовала его прерывистое дыхание на своей щеке.

– Я держу тебя! – выдохнул он, и голос его сорвался на предательский фальцет. – Слышишь?! Я никуда тебя не отпущу! Черт побери, где чертовы медики?! Момо! Сделай что-нибудь, живо!

Рядом с глухим стуком упали на колени другие тени. Кирия смутно узнала заплаканное лицо Урараки и Момо Яойорозу, у которой руки дрожали так сильно, что создаваемые ею бинты и гемостатические губки падали в пыль.

– Рана слишком глубокая! – в ужасе крикнула Момо, прижимая свежие медицинские пластыри к ее боку. Они мгновенно темнели от крови. – Повреждены внутренние органы, артериальное кровотечение... Кирия, держись, умоляю, не закрывай глаза!

– Давай, Кирия-тян! – плакала Очако, пытаясь применить свою невесомость, чтобы облегчить давление обломков на ее раздробленные кости. – Мидория почти закончил! Мы побеждаем, слышишь? Мы побеждаем!

Но Кирия почти не слышала их. Голоса девчонок доносились словно из-под толщи ледяной воды. Гул сражения, грохот взрывов, крики врагов и героев — все это растворялось в вязком, холодном мареве. Холод. Вот что было страшнее всего. Огонь внутри нее, та самая священная искра рассвета, которая согревала ее с самого рождения, начала угасать.

Ее причуда была завязана на жизненную силу и солнечный свет. Но сейчас небо было затянуто непроницаемыми свинцовыми тучами дыма и праха, а собственное тело Кирии исчерпало все резервы. Ее пламя обращалось в лед.

«Если огонь погаснет... я больше не проснусь».

Пальцы Бакуго сжали ее руку еще сильнее, почти до хруста костей. Он словно пытался силой своей воли протолкнуть в нее собственное тепло.

– Эй! Смотри на меня! – требовал он, и слезы беззвучно капали с его подбородка на ее разорванный геройский костюм. – Не смей отводить эти свои дурацкие глаза! Ты обещала, помнишь?! Мы собирались стать героями из топа! Ты сказала, что твоя заря затмит мое сияние, забыла?! Так докажи это, черт тебя дери! Вставай и докажи!

Кирия посмотрела в его глаза.

Красный. Чистый, яростный кармин. Такой же, как верхний слой ее собственной радужки.

Она вспомнила, как работает рассвет. Рассвет не наступает по щелчку пальцев. Он рождается в самый темный, самый холодный час ночи, когда кажется, что тьма окончательно победила и весь мир обречен на вечный мрак. Но даже в этой абсолютной черноте где-то глубоко под горизонтом рождается первая, неуловимая искра. Она пробивает толщу ночи не потому, что она сильнее, а потому, что ее природа — гореть вопреки всему.

«Я — лисица рассвета. Мое пламя не может умереть от того, что наступила ночь».

Она не могла позволить Кацуки Бакуго остаться одному на этом пепелище. Если она закроет глаза сейчас, эта рана на его сердце никогда не затянется. Он будет нести эту вину через всю свою жизнь, прикрывая ее новыми шрамами и взрывами. Он сожжет сам себя дотла.

Она сжала его пальцы в ответ. Слабо. Едва ощутимо. Но Кацуки вздрогнул, замерев.

– Кирия?..

Она сделала вдох. Это было подобно тому, как если бы кто-то вонзил в ее легкие раскаленный клинок. Боль обожгла нервы, заставила тело содрогнуться, но Кирия удержала этот воздух внутри. Она сконцентрировалась на этой невыносимой, сводящей с ума боли, используя ее как якорь, чтобы не уплыть в спасительную, тихую пустоту небытия.

Ее трехцветные глаза вспыхнули. Сначала тускло, едва заметно, но затем градиент ожил: алый цвет у верхнего края запульсировал, оранжевый разгорелся жаром расплавленного янтаря, а желтый у самого зрачка вспыхнул ослепительным, чистым золотом.

– Бакуго, назад! – внезапно выкрикнул подбежавший Тодороки, оттаскивая Момо. – Ее причуда нестабильна!

– Пошел к черту, половинчатый! – прорычал Бакуго, даже не повернув головы. Он не ослабил хватку ни на миллиметр. – Я никуда не уйду!

Из разорванного бока Кирии вместо крови начал сочиться тонкий, мерцающий золотистый дым. Ее кожа под слоем грязи стала нагреваться. Это была опасная, отчаянная попытка — принудительное пробуждение резервов причуды. Лисица рассвета обладала скрытым свойством: силой первого луча, способной обновлять, прижигать и очищать. Но использовать этот внутренний жар на собственных смертельных ранах было сродни тому, чтобы добровольно шагнуть в доменную печь.

– А-а-а-гх! – дикий, мучительный крик вырвался из груди девушки.

Ее длинные лисьи уши резко встали торчком, пушистая шерсть на них заискрилась крошечными огненными сполохами. За ее спиной из сгустков золотого и алого света на мгновение соткались призрачные очертания девяти пушистых лисьих хвостов, объятых чистейшим рассветным пламенем. Они взметнулись ввысь, разгоняя клубы удушливого дыма над их головами.

Кацуки не отпустил ее руку. Жар ее тела обжигал его собственную кожу, его пот на ладонях от такой температуры грозил сдетонировать, но он лишь стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки, и прижал ее вторую руку к своей груди, прямо напротив бешено колотящегося сердца.

– Давай, лисица! – кричал он сквозь рев разгорающегося пламени. – Сожги эту дрянь! Не смей уступать! Я держу тебя! Я держу!

Золотой огонь хлынул по ее венам. Это не было мягким исцелением — это была жестокая, первобытная регенерация через прижигание. Рассветное пламя спаивало разорванные сосуды, сшивало мышечные волокна раскаленными золотыми нитями, обугливая края раны и не давая жизни вытечь окончательно. Боль была настолько сокрушительной, что зрение Кирии заполнилось сплошной белой пеленой. Она чувствовала, как лопаются капилляры в глазах, как пот градом катится по вискам, смывая кровь.

Но среди этой симфонии чистейшей агонии единственным твердым ориентиром в пространстве оставалась ладонь Бакуго. Его грубые, мозолистые пальцы. Его бешеный, яростный пульс, бившийся под ее ладонью.

«Пока бьется его сердце... я буду дышать».

Вспышка достигла своего пика. Столб золотисто-розового света пробил черные грозовые тучи над полем боя, устремившись в стратосферу. На мгновение все замерло: злодеи и герои инстинктивно зажмурились от этого невероятного сияния, принесшего с собой запах озона, цветущих лугов и утренней свежести посреди гниющего кошмара войны.

А затем свет опал.

Кирия рухнула обратно на камни, тяжело, хрипло хватая ртом воздух. Но этот хрип больше не был бульканьем крови. Ее легкие расправились, наполняясь кислородом. Рана на боку больше не кровоточила — теперь там красовался страшный, грубый, светящийся ожог, пахнущий паленой плотью и пеплом, но смертельное кровотечение остановилось. Ее внутренний огонь совершил невозможное — стабилизировал тело на грани гибели.

Она была слаба, ее мышцы мелко дрожали от истощения, но она была жива.

Тишина, повисшая над их маленьким пятачком земли, казалась оглушительной. Момо без сил опустилась на землю, закрыв лицо руками и всхлипывая от пережитого потрясения. Урарака уперлась ладонями в колени, переводя дыхание, а Тодороки медленно опустил руку, с которой стекал пар.

Бакуго сидел неподвижно. Его плечи тяжело вздымались и опускались. Ладонь Кирии все еще лежала в его руке — обожженная, перепачканная, но теплая.

Ее градиентные глаза медленно сфокусировались на его лице. Красный, оранжевый, желтый — цвета рассвета вернулись, пусть и подернутые дымкой невероятной усталости. Ее уши слабо дернулись, стряхивая пепел.

На лице Кацуки застыло выражение абсолютного шока. Слезы на его щеках высохли от жара ее пламени, оставив грязные следы. Он смотрел на нее так, словно увидел воскрешение божества.

Кирия с трудом разлепила сухие губы. На этот раз голос слушался ее — слабый, сорванный, похожий на шелест осенней листвы, но живой.

– Ты... – прошептала она, и слабая, едва заметная тень привычной лисьей усмешки тронула уголки ее рта. – Ты так отвратительно орешь, Кацуки... Мертвого поднимешь.

Бакуго замер. Его брови медленно поползли вниз, сходясь к переносице в привычной яростной гримасе, но нижняя губа все еще предательски подрагивала. Он шумно, со свистом втянул носом воздух, отвернулся на долю секунды, грубо вытерев лицо окровавленным рукавом, а затем снова впился в нее взглядом.

– Ты... тупая, самонадеянная лисица! – прорычал он, но в этом рыке звенело такое колоссальное, ошеломляющее облегчение, что его слова потеряли всякую язвительность. – Какого черта ты полезла под удар?! Кто тебя просил строить из себя гребаную героиню?!

– Я защищала твою спину, идиот, – Кирия медленно сжала его пальцы, чувствуя, как его рука все еще мелко дрожит. – Кто бы стал... номером один... если бы тебя размазало по этим камням?

– Я бы справился и сам! – огрызнулся он, но не убрал своей руки. Напротив, он накрыл их сцепленные ладони второй рукой, словно создавая глухой защитный кокон. – Больше никогда... слышишь меня?! Никогда так не делай! Если ты еще раз решишь сдохнуть раньше времени, я взорву тебя к чертовой матери прямо на больничной койке!

– Договорились... – прошептала Кирия, чувствуя, как веки снова наливаются тяжестью. Но теперь это был не морок смерти, а обычный, целительный сон истощенного организма. – Только не ной больше. Тебе совсем не идет плакать... грозный Бакуго.

– Я не плакал, дура! Это гребаный дым и пот! – буркнул он, но голос его дрогнул.

Он осторожно, с непривычной для него филигранной бережностью опустился ниже, позволив ее голове опереться на свое бронированное бедро, чтобы осколки бетона не резали ей шею. Его широкая, пахнущая порохом ладонь на мгновение коснулась ее рыжих волос, стряхивая с них крупный серый пепел, а пальцы почти невесомо провели по краю длинного лисьего уха, заставив его благодарно прижаться к его пальцам.

– Эй, медики! – рявкнул Бакуго, но уже без прежней паники, а с холодной, командирской решимостью. – Носилки сюда! Быстро! Она стабильна, но ей нужно переливание и нормальная операционная! Шевелитесь, если жить хотите!

Товарищи из класса 1-А тут же бросились выполнять указания. Иида уже мчался сквозь дым, координируя путь эвакуации, Момо создавала укрепленный каркас для транспортировки, а вдалеке прогремел финальный, победный взрыв Мидории, знаменующий окончание многочасового ада. Тучи на горизонте начали медленно расползаться, открывая чистое, умытое гарью небо.

Кирия прикрыла глаза, вдыхая знакомый, успокаивающий запах жженой селитры, пота и железа. Мир вокруг все еще был разрушен, их ждали долгие месяцы восстановления, боли и тяжелых воспоминаний. Но сейчас, лежа на этих камнях под защитой дрожащих, но не отпускающих ее рук Кацуки, она знала точно.

Рассвет всегда наступает.

И пока они держат друг друга — никакая тьма в мире не сможет погасить их огонь.