Бывает

В четыре часа утра мир казался Натаниэлю выкрашенным в серые, болезненные тона. Свет уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы спальни, рисуя на полу уродливые, ломаные тени. В руках у него, извиваясь и захлебываясь в плаче, бился крошечный сверток. Лиам. Его сын. Сын, который, казалось, задался целью вывернуть наизнанку остатки сознания своего отца.

В колыбели рядом, словно поддерживая брата, начала подвывать Мия.

Натаниэль покачнулся. Его рыжие волосы, когда-то аккуратно подстриженные коротким каскадом, теперь вихрились во все стороны сальными прядями. В девятнадцать лет он представлял свою жизнь иначе. Он думал, что любовь Ника — это спасение, что его статус омеги рядом с таким влиятельным альфой станет тихой гаванью.

Реальность оказалась ледяным океаном.

– Тише, маленький, ну же, тише... – Голос Натаниэля сорвался на хрип.

Он не спал уже почти двое суток. В голове стоял гул, похожий на шум неисправного трансформатора. Каждый вскрик младенца отдавался в висках острой иглой. Натаниэль прижал Лиама к груди, пытаясь унять дрожь в собственных руках. Его тело, еще не до конца восстановившееся после тяжелых родов, ныло от усталости.

Дверь спальни распахнулась без стука.

На пороге стоял Ник. Высокий, широкоплечий, в безупречно отглаженных брюках и белоснежной рубашке, расстегнутой у горла. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и тем самым холодным, подавляющим ароматом альфы, от которого у Натаниэля подгибались колени. Нику было двадцать шесть, и он уже владел империей, чьи щупальца опутали весь мир. Он был воплощением успеха, силы и безжалостности.

– Натаниэль, – голос Ника прозвучал как удар хлыста. – Сделай так, чтобы они замолчали.

Нат вздрогнул, едва не выронив ребенка.

– Ник, они... они маленькие, им всего месяц. У Лиама колики, а Мия просто...

– Мне плевать, – отрезал альфа, делая шаг в комнату. Его голубые глаза, обычно холодные, как арктический лед, сейчас горели раздражением. – У меня через три часа конференция с Токио. Я не спал из-за этого воя половину ночи. Я предупреждал тебя, Нат. Я не хотел детей. Ты клялся, что они не станут помехой.

Натаниэль закусил губу до крови. Это была правда. Ник Остин никогда не скрывал своего безразличия к продолжению рода. Он хотел Натаниэля — послушного, красивого рыжего омегу, который будет ждать его дома с ужином и чистыми простынями. Дети были «досадным побочным эффектом», как однажды выразился Ник.

– Я стараюсь, Ник, правда... – Омега опустил голову, пряча слезы. – Но я один. Я не успеваю...

– Ты дома весь день, – Ник подошел вплотную, возвышаясь над ним, как скала. – У тебя есть всё: лучшая техника, любые продукты, этот дом. Всё, что от тебя требуется — это порядок и тишина. Почему на кухне до сих пор стоит грязная посуда после твоего «перекуса»? И почему я не вижу готового завтрака?

– Сейчас только четыре утра... – прошептал Нат.

– К шести я хочу видеть омлет с трюфелями и свежий кофе. И чтобы в доме была тишина. Если я услышу хоть один писк, когда буду спускаться, пеняй на себя.

Ник развернулся и вышел, с грохотом закрыв дверь. От этого звука Лиам закричал еще громче, а Мия перешла на ультразвуковой визг.

Натаниэль опустился на пол прямо там, где стоял. Колени ударились о паркет, но он не почувствовал боли. Внутри него что-то медленно умирало. Он смотрел на своих детей — крошечных, беззащитных, рожденных от человека, который их ненавидел. И он любил их. Любил так сильно, что эта любовь душила его, смешиваясь с отчаянием.

– Маленькие мои... – Он начал раскачиваться из стороны в сторону, прижимая Лиама и пытаясь дотянуться рукой до колыбели Мии. – Пожалуйста, тише. Папе нужно идти готовить. Папе нужно убирать. Пожалуйста...

К пяти утра он, шатаясь, стоял у плиты. Мия, наконец, уснула в переноске, которую он поставил прямо на кухонный стол, а Лиам, вымотанный криком, дремал у него в слинге на груди. Каждое движение давалось с трудом. Руки дрожали, когда он разбивал яйца.

Кухня, сверкающая хромом и мрамором, казалась ему операционной. Ник требовал совершенства. Никаких пятен, никакой пыли, никакой усталости.

Натаниэль механически натирал столешницу, когда услышал шаги. Ник спустился ровно в шесть. Он был в полном костюме, идеально выбрит, ни одна прядь его светлых волос не выбилась из прически.

– Завтрак, – коротко бросил он, садясь во главе стола.

Нат подал тарелку. Его пальцы коснулись края стола, и он едва не пошатнулся.

– Ты выглядишь паршиво, – заметил Ник, даже не глядя на него, разрезая омлет. – Синяки под глазами. Приведи себя в порядок к вечеру. У нас будут гости. Инвесторы из Лондона.

Натаниэль замер.

– Гости? Ник, я... я не смогу. Дети... они капризничают, я не спал...

Ник отложил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел. Он поднял взгляд на омегу, и в этом взгляде была такая ледяная жестокость, что Нат невольно отступил.

– Ты сделаешь это, Натаниэль. Ты приготовишь ужин на восемь персон. Ты наймешь кого угодно, чтобы дети сидели в детской и не издавали ни звука. Если ты опозоришь меня перед партнерами своим видом или поведением этих... существ, ты пожалеешь, что вообще встретил меня.

– Но у меня нет денег на няню, Ник, ты заблокировал мои карты... – голос Ната дрожал.

– Значит, справляйся сам, – Ник встал, вытирая губы салфеткой. – Это твоя работа. Я содержу тебя не для того, чтобы ты ныл. Ты — омега. Твое предназначение — обеспечивать мой комфорт.

Он подошел к Натаниэлю, грубо взял его за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

– Ты ведь любишь меня, Нат? – Его голос вдруг стал вкрадчивым, почти нежным, от чего по спине омеги пробежал мороз.

– Да... – прошептал Натаниэль, чувствуя, как слезы застилают зрение.

– Тогда докажи это. Не разочаровывай меня.

Когда входная дверь захлопнулась, Натаниэль сполз по стене. Лиам в слинге проснулся и снова начал плакать.

Весь день прошел как в тумане. Нат метался между плитой, пылесосом и детскими кроватками. Он готовил утку в апельсиновом соусе, натирал бокалы, одновременно пытаясь покормить детей и сменить подгузники. В какой-то момент он поймал свое отражение в зеркале в прихожей: бледная тень с покрасневшими глазами и дрожащими губами.

«Я не справлюсь», – билась в голове единственная мысль.

К семи вечера дом сиял. Стол был накрыт, ароматы изысканных блюд наполняли воздух. Дети, накормленные и переодетые, наконец-то затихли в своей комнате на втором этаже. Натаниэль быстро принял душ, пытаясь смыть запах пота и детской присыпки. Он надел шелковую рубашку цвета меди, которая подчеркивала его глаза, и постарался скрыть следы усталости под слоем консилера.

Гости приехали вместе с Ником. Четверо мужчин и три женщины, все — воплощение власти и богатства. Ник представил Натаниэля с той холодной гордостью, с какой коллекционер представляет редкий экспонат.

– Мой омега, Натаниэль, – произнес он, собственнически положив руку на талию Ната.

Ужин проходил в напряженной атмосфере. Нат прислуживал, менял блюда, улыбался, когда это требовалось, и чувствовал, как внутри него натягивается струна. Он постоянно прислушивался. Радионяня в его кармане молчала, но ему казалось, что он слышит фантомный плач.

– ...и тогда мы решили расширяться на европейский рынок, – вещал один из инвесторов, толстый альфа с тяжелым запахом сигар. – Ник, твоя хватка просто поражает. Но скажи, как ты справляешься с семейными делами? Я слышал, у вас пополнение?

Ник едва заметно поморщился.

– Дети — это забота Натаниэля. Они не вмешиваются в мою жизнь.

И в этот момент радионяня ожила.

Сначала это был тихий всхлип, но через секунду он перерос в дуэтный крик. Громкий, требовательный, разрывающий тишину роскошной столовой.

Гости замолчали. Ник медленно повернул голову к Натаниэлю. Его лицо не изменилось, но в глазах вспыхнуло нечто такое, от чего Нату захотелось провалиться сквозь землю.

– Простите, я сейчас... – Натаниэль вскочил, едва не опрокинув стул.

– Сядь, – тихо сказал Ник.

– Ник, они плачут, им нужно...

– Сядь на место, Натаниэль, – повторил альфа, и в его голосе прорезался командный тон, заставивший омегу подчиниться на инстинктивном уровне. – Мы не закончили обсуждение.

– Но дети... – Нат чувствовал, как паника заливает его. – Они не успокоятся сами.

– Пусть кричат, – Ник обратился к гостям, словно ничего не произошло. – Прошу прощения за этот шум. Молодежь нынче плохо справляется с дисциплиной.

Крик продолжался. Пять минут. Десять. Натаниэля трясло. Каждый звук ударял по его натянутым нервам. Он видел, как гости неловко переглядываются. Он видел холодную ярость Ника, которая копилась за его маской спокойствия.

Наконец, Нат не выдержал.

– Я больше не могу! – Он вскочил, игнорируя тяжелый взгляд мужа. – Им больно, они голодны! Мне плевать на твой ужин, Ник!

Он бросился вверх по лестнице, слыша за спиной тяжелые шаги Ника. Он успел вбежать в детскую, схватить Мию на руки, когда дверь с грохотом распахнулась.

Ник стоял в дверях, и его аура была настолько тяжелой, что воздух, казалось, загустел.

– Ты посмел устроить сцену перед моими партнерами, – прошипел он.

– Они дети! – закричал Нат, прижимая плачущую девочку к себе. – Им всего месяц! Ты монстр, Ник! Ты ненавидишь их просто за то, что они существуют!

Ник сделал шаг вперед, и Нат сжался, ожидая удара. Но альфа лишь больно схватил его за предплечье, вырывая ребенка и бесцеремонно укладывая Мию обратно в кроватку. Она закричала еще громче.

– Ты сейчас же спустишься вниз, извинишься и закончишь вечер, – голос Ника был ледяным. – А завтра я найду людей, которые заберут их в другое крыло дома. Ты больше не будешь к ним подходить, если не можешь контролировать ситуацию.

– Нет... – Натаниэль в ужасе смотрел на него. – Ты не можешь...

– Я могу всё, Нат. Запомни это. Ты принадлежишь мне. Твое время, твое тело, твои мысли. А эти крикливые куски плоти только мешают. Выбирай: или ты становишься тем омегой, который мне нужен, или ты теряешь их навсегда.

Ник развернулся и вышел, оставив Натаниэля в центре комнаты.

Омега упал на колени между двумя колыбелями. Плач детей сливался в один бесконечный гул. Он посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, испачканные в детском питании и соусе от утки.

Ему было девятнадцать. У него было двое детей, которых у него хотели отнять, и муж, который видел в нем лишь красивую вещь.

Натаниэль закрыл глаза и впервые за долгое время не попытался успокоить детей. Он просто закричал вместе с ними — громко, отчаянно, вкладывая в этот крик всю свою боль, всю свою усталость и всю ту ненависть, которая начала прорастать в его сердце на месте некогда ослепляющей любви.

Внизу, в столовой, Ник Остин спокойно разливал вино, делая вид, что не слышит, как рушится его идеальный мир. Но в глубине души он знал: этот рыжий омега больше никогда не будет прежним. И эта мысль, вопреки всему, доставляла ему странное, жестокое удовольствие.