...

Коридоры Хогвартса обычно наполнены гомоном, смехом и звуками торопливых шагов, но для Джеймса Поттера последние три месяца тишина стала самым громким и невыносимым звуком на свете. И эта глухая стена молчания исходила от человека, который раньше не умолкал ни на секунду.

Эмили Поттер, сестра «короля Гриффиндора», всегда была его лучшим другом, сообщницей и живой совестью. Маленькая, хрупкая, с копной абсолютно белых волос, которые никак не вязались с чернильно-черной шевелюрой брата, и поразительными, прозрачно-рубиновыми глазами, она казалась солнечным зайчиком, случайно заскочившим в мрачный древний замок. Ей прощали всё. Студенты ласково звали её Белым Кроликом, профессора умиленно вздыхали, когда она опаздывала на трансфигурацию, а слизеринцы — даже самые надменные — странным образом опускали палочки, если она появлялась рядом.

История её появления на свет была семейной тайной, высеченной на граните поттеровской гордости. Каким бы порядочным человеком ни слыл Флимонт Поттер, интрижка на стороне случилась как раз тогда, когда его законная супруга Юфимия была на восьмом месяце. Та неизвестная женщина умерла родами, не оставив после себя ничего, кроме крошечной белесой девочки с глазами цвета граната. Скандал едва не разрушил семью, но благородство взяло верх: Эмили забрали в дом. Юфимия так и не смогла полюбить чужого ребенка всей душой, отдавая все тепло первенцу Джеймсу. Но сам Джеймс никогда не позволял сестре почувствовать себя неродной. Он дрался за неё во дворе до первой крови, учил летать на метле и с гордостью усаживал рядом с собой в «Хогвартс-экспрессе». Она стала ловцом гриффиндорской сборной, он — лучшим охотником. Они были не разлей вода.

До того самого проклятого ноябрьского дня во внутреннем дворе.

Джеймс тогда перешел черту. Очередная стычка с Северусом Снейпом переросла в откровенное, жестокое унижение. Эмили, случайно оказавшаяся поблизости, бросилась наперерез с криком, пытаясь оттолкнуть брата и встать между заклятыми врагами. Но взбешенный, загнанный в угол Снейп, не разбирая лиц, выплюнул в ее адрес такое ядовитое, низкое оскорбление, от которого побледнели даже стоявшие поодаль зеваки.

И тогда Белый Кролик сломался. В шоке были все: кроткая Эмили не просто заплакала, она сорвалась на дикий, сокрушительный крик, выплеснув в лица обоим парням всю накопившуюся боль. Травля прекратилась в ту же секунду. Снейп оцепенел, Джеймс выронил палочку.

С тех пор прошло три месяца. Джеймс пытался заговорить с ней уже через пару недель, но Эмили словно вычеркнула его из своего мира. Она не смотрела на него. Не передавала тыквенный сок за столом. На тренировках ловила снитч с ледяным лицом и молча уходила в раздевалку.

– Она даже не взглянула в мою сторону за завтраком, – уныло констатировал Джеймс, развалившись в кресле гостиной Гриффиндора и глядя в пляшущие языки пламени. – Сириус, она вообще меня не замечает. Будто я пустое место! Дезиллюминационное заклинание на меня наложили, что ли?

Сириус Блэк, лениво перелистывавший старый выпуск журнала «Практика полетов», сочувственно хмыкнул, хотя в глубине его серых глаз мелькнуло странное, щемящее беспокойство. Он любил Эмили как младшую сестренку, но в последнее время ловил себя на мысли, что эта хрупкая девчонка вызывает в нем куда более сложные, пугающие чувства.

– Ну, Сохатый, ты должен признать, что сцена у каменной арки была… незабываемой, – протянул Сириус, откидывая темную челку со лба. – Нюниус до сих пор при виде белых сов вздрагивает. Выглядел так, будто проглотил банку сушеных флоббер-червей.

– Это не смешно, Бродяга! – Джеймс резко вскочил, в отчаянии взъерошив волосы. – Она заступилась за него! За этого слизняка! Ладно он обозвал ее, он урод по жизни, но почему она на меня окрысилась так, словно я ее лично с Астрономической башни скинул?

– Потому что ты заставил ее выбирать между жалостью и справедливостью, – спокойно подал голос Римус Люпин, не отрываясь от толстого конспекта по Защите от темных искусств. – Ты перегнул палку, Джеймс. Отравить его перья икательным порошком — это привычная глупость. Но устраивать травлю на глазах у половины школы, прекрасно зная, что Эмили с первого курса пытается общаться со Снейпом по-человечески… Это был удар под дых. Ей, а не ему.

Джеймс громко фыркнул, скрестив руки на груди.

– Скоро четырнадцатое февраля, – подал голос Питер, нервно перебиравший в углу фантики от сладостей. – У нее же день рождения… Красивая дата. Идеальный момент, чтобы помириться!

– Точно! – просиял Джеймс, и в его глазах вспыхнул знакомый нездоровый огонек энтузиазма. – Мы устроим нечто грандиозное! Чтобы весь замок стоял на ушах! Закажем летающий хор купидонов, фейерверки до потолка, плакат на всю стену башни с надписью «Прости своего идиота-брата»…

– Джеймс, нет, – предупреждающе произнес Люпин, нахмурившись. – Не вздумай. Ей не нужен цирк. Ей нужно тихое, искреннее…

Но Мародеров уже несло. План созрел за считанные минуты, и остановить несущийся под откос поезд не мог даже голос разума старосты.

---

Утро четырнадцатого февраля обернулось катастрофой.

Когда Эмили спустилась в гостиную в надежде тихо выпить кофе и поскорее уйти в библиотеку, на нее обрушился ад. В воздухе взрывались зачарованные розовые хлопушки, осыпая ее волосы липкими блестками. В центре комнаты три огромных зачарованных доспеха фальшиво, скрежеща металлом, затянули балладу о «великом братском раскаянии», а прямо перед носом девушки развернулся гигантский баннер с кричащей надписью: «ЛУЧШЕМУ ЛОВЦУ И САМОМУ ОБИДЧИВОМУ КРОЛИКУ — СЕМЬНАДЦАТЬ! МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ НЕ СЕРДИШЬСЯ!»

Вокруг собралась добрая половина факультета. Кто-то свистел, кто-то смеялся, Джеймс сиял во все зубы, протягивая ей огромный, нелепый торт в виде золотого снитча, а Сириус салютовал бокалом с тыквенным соком.

Они ждали улыбки. Они ждали, что лед растает.

Но рубиновые глаза Эмили расширились от ужаса. Для нее это не было извинением. Это было очередным публичным представлением, доказательством того, что ее чувства для брата — просто повод устроить шоу, посмеяться над ее «обидчивостью», обесценить все три месяца ее глухой внутренней боли. Она почувствовала себя диковинной зверушкой, выставленной на ярмарке.

Губы девушки задрожали. К горлу подкатил горячий, удушливый ком.

– Эм?.. – улыбка Джеймса дрогнула, когда он заметил, как по ее бледным щекам покатились крупные слезы.

– Ты… ты ничего не понял, – прошептала она сорванным голосом. – Вообще ничего.

Торт полетел на ковер, когда Эмили развернулась и со всех ног бросилась вон из башни, расталкивая опешивших студентов.

– Эмили, стой! – крикнул Сириус, срываясь с места, но Люпин перехватил его за плечо:

– Оставь ее, Бродяга. Вы уже всё сделали.

---

Эмили бежала не разбирая дороги, смахивая слезы рукавом мантии. Обида жгла грудь. Ей хотелось спрятаться на самом краю земли, где не будет ни гриффиндорского золота, ни громких клятв, ни вечных выходок брата.

На третьем этаже, возле пустых доспехов у перехода в восточное крыло, она едва не сшибла темную, сутулую фигуру. От неожиданности девушка споткнулась и больно ударилась плечом о каменную кладку.

– Смотри, куда несешься, Поттер, – раздался холодный, резкий голос.

Северус Снейп прижимал к груди стопку пергаментов. Его темные волосы падали на лицо, скрывая бледные скулы, а черный взгляд прожигал насквозь. Заметив ее заплаканное лицо, он на мгновение замер, но тут же скривил губы в привычной ядовитой усмешке.

– Северус… – всхлипнула Эмили, цепляясь за слабую, отчаянную надежду найти хоть капли прежнего тепла в человеке, с которым они часами варили рябиновый отвар на прошлых курсах. – Северус, пожалуйста… я просто…

– Что ты здесь устроила? Очередную драму для своего благородного братца? – отчеканил Снейп, и в его голосе звенела неприкрытая ненависть ко всему миру. – Думаешь, раз нацепила маску святой мученицы, то весь замок должен бегать за тобой на задних лапках?

– Я не… я заступилась за тебя тогда! – выкрикнула она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Я три месяца с ним не говорю из-за того, что он с тобой сделал!

– А я тебя об этом просил?! – прошипел Снейп, шагнув вперед. Его глаза яростно сверкнули. – Мне не нужны твои подачки, девчонка! Ты такая же Поттер, как и он. Высокомерная, наглая дрянь, уверенная, что ее фамилия дает право лезть в чужие жизни! Мне плевать на твои слезы. Плевать на тебя, на твоего брата и на всю вашу шайку!

Он перевел тяжелое дыхание, и в глубине его зрачков блеснула глухая, безнадежная тоска, которую он даже не пытался скрыть:

– Единственный человек, чье прощение для меня имело значение, теперь даже не дышит в мою сторону. Из-за вас. Из-за вашей проклятой породы Лили больше никогда со мной не заговорит. Так что убирайся, Поттер. С глаз моих долой.

Слова ударили наотмашь, выбивая из легких остатки воздуха. Эмили отшатнулась, прижав ладонь к губам, чтобы заглушить вырвавшийся стон. Сердце внутри раскололось на мелкие, острые осколки. Никому не нужна. Ни семье, считавшей ее обузой, ни брату, для которого она была декорацией к подвигам, ни человеку, которого она наивно пыталась спасти от одиночества.

Она развернулась и бросилась вниз по винтовым лестницам, не помня себя.

---

Ноги сами принесли ее в подземелья. Туда, куда нормальные студенты старались не заглядывать без надобности. В глухие, сырые коридоры старой части замка, которые даже не были нанесены на школьные карты: они вели в тупики, здесь не водилось привидений, а факелы чадили тускло и редко. В феврале здесь стоял лютый, пробирающий до костей мороз.

Эмили рухнула на каменный пол в самом дальнем углу тупика, подтянула колени к груди и зарыдала. Она плакала навзрыд, сотрясаясь всем телом, выпуская наружу всю ту боль, которую копила долгие годы: статус бастарда, вечные взгляды мачехи, вину за то, что родилась на свет, и это чертово, невыносимое одиночество в толпе.

Капли слез падали на ледяные плиты. Пальцы закоченели, изо рта вырывался густой белый пар, но физического холода она почти не чувствовала — внутри было гораздо холоднее.

Шаги прозвучали тихо, почти неслышно. Никакой спешки, никакого звона шпор. Словно мягкие лапы ступали по камню.

Эмили вжалась в стену, пытаясь спрятать лицо в ладонях, надеясь, что ее не заметят. Но шаги замерли прямо перед ней. Послышался шорох тяжелой ткани.

Спустя секунду на ее дрожащие, озябшие плечи опустилось что-то невероятно теплое, тяжелое и пахнущее хвоей, горьким миндалем и дорогим сукном. Мантия старосты Слизерина, подбитая плотной шерстью, мгновенно отсекла ледяной сквозняк.

Рядом, прямо на пыльные каменные плиты, абсолютно не заботясь о чистоте своей выглаженной формы, опустился высокий парень.

Уильям Милфорд.

Семикурсник, староста змеиного факультета, легальный анимаг-песец, о тайне которого знали лишь Дамблдор да Макгонагалл. Его пепельно-белые, почти серебряные волосы были стянуты на затылке в строгий хвост, а удивительные глаза — один изумрудно-зеленый, другой цвета теплого прозрачного янтаря — смотрели перед собой, в темную пустоту коридора.

Он не задал ни единого вопроса. Весь Хогвартс последние три месяца только и делал, что шептался об их семейной драме, а утренний цирк в гостиной Гриффиндора уже наверняка обсуждали даже портреты в подвалах. Уильям всё знал. И потому молчал.

Эмили судорожно вздохнула, кутаясь в его мантию, не в силах поднять заплаканных рубиновых глаз. На первом курсе они часто сидели вместе у Черного озера — два беловолосых изгоя, слишком непохожих на своих сокурсников, находящих покой в тишине. Потом дороги разошлись: факультетские предрассудки, его статус старосты, ее сумасшедшие друзья… Но странное, безмолвное понимание между ними никуда не исчезло.

Очередной всхлип вырвался из ее груди. Не выдержав, Эмили подалась вперед и уткнулась лицом в его жилетку, отчаянно и крепко обхватив Уильяма руками за талию.

Милфорд на мгновение опешил. Его плечи напряглись, а к бледным скулам прилил едва заметный, непривычный для невозмутимого старосты румянец. На Слизерине не практиковали объятий. Но, помедлив всего секунду, он мягко выдохнул, и его длинные, теплые пальцы осторожно легли на спину девушки, чуть поглаживая ткань.

– Дыши, – негромко, глубоким бархатным голосом произнес он. – Просто дыши, Поттер. Здесь тебя никто не найдет.

Они сидели в полумраке бесконечно долго. Сквозняк завывал где-то в щелях вентиляционных решеток, но тепло чужой мантии и размеренный, спокойный стук сердца Уильяма под ее щекой постепенно творили чудо. Дрожь утихла. Дыхание Эмили выровнялось, превратившись в редкие, усталые вздохи. Она затихла, чувствуя себя в этой холодной нише в полной безопасности — впервые за много недель.

Когда она наконец неловко пошевелилась и чуть отстранилась, вытирая ладонью припухшие веки, Уильям опустил руку. Его лицо вновь приняло обычное, слегка насмешливое, но мягкое выражение.

Он запустил пальцы в глубокий карман своей мантии — той самой, что все еще укутывала ее плечи, — и извлек оттуда маленькую темно-зеленую бархатную коробочку.

Эмили удивленно моргнула, глядя на его ладонь.

– Что это?..

Уильям щелкнул замочком. На черном бархате блеснуло тонкое кольцо из чистого белого золота. На гладкой поверхности виднелась изящная гравировка в виде крошечного бегущего лиса, держащего в пасти веточку вереска.

Разноцветные глаза Милфорда — зеленый и янтарный — встретились с ее рубиновым взглядом. На его тонких губах появилась едва уловимая, спокойная полуулыбка, разогнавшая мрак подземелья.

– С днем рождения? – мягко произнес он, слегка склонив голову к плечу. – Ну или с днем святого Валентина. Как уж пожелаешь… кролик.