Типичный урок литературы.

В кабинете литературы царил тот самый первозданный, благословенный и абсолютно неконтролируемый хаос, который обычно возникает за тридцать секунд до катастрофы вселенского масштаба.

Звонок, заливавшийся противным колокольным перезвоном где-то под сводами каменного коридора, уже давно отзвенел. Теоретически урок начался. Практически же кабинет напоминал осажденную крепость времен Столетней войны, где осаждающие и осажденные соревновались в изощренности пыток. Симус Финниган сосредоточенно пытался поджечь скомканный лист пергамента с помощью короткого огрызка карандаша и какой-то невнятной магловской зажигалки. Парвати Патил и Лаванда Браун на третьей парте самозабвенно обсуждали свежий выпуск «Ведьмополитена», периодически взвизгивая так, словно туда поместили колдографию живого василиска в полный рост. Задние ряды слизеринцев во главе с Крэббом и Гойлом сооружали из учебников по зарубежной классике монументальную баррикаду, из-за которой планировали обстреливать гриффиндорцев жеваными бумажками через полые перья.

Профессор Минерва Макгонагалл стояла спиной к классу и методично, с леденящим душу скрипом выводила мелом на доске тему сегодняшнего мучения: «Максим Горький. Буревестник революции и романтический пафос раннего творчества».

Мел скрипел так, что у половины присутствующих сводило челюсти. В ту самую секунду, когда буква «с» в слове «пафос» завершилась изящным завитушечным росчерком, профессор резко, с грацией сытого леопарда и скоростью трансфигурационного заклинания развернулась на каблуках лицом к аудитории.

Класс вымер.

Это произошло буквально за сотую долю секунды. Симус, только что заносивший зажигалку над бумагой, теперь сидел с идеально прямой спиной, благочестиво сложив руки на столе домиком. Лаванда захлопнула журнал с такой силой, что чуть не прищемила нос, и уставилась в чистую тетрадь глазами преданного гиппогрифа. Крэбб и Гойл каким-то чудом проглотили приготовленные бумажные снаряды и теперь смотрели на доску так напряженно, словно там транслировали финал чемпионата мира по квиддичу. В воздухе повисла звенящая, кладбищенская тишина. Лишь одинокая пылинка дерзко кружилась в луче тусклого шотландского солнца, пробивавшегося сквозь стрельчатое окно.

Минерва Макгонагалл медленно, с достоинством королевской особы обвела взглядом замершие ряды. В ее прищуренных глазах за квадратными стеклами очков плескалась древняя, как сам замок, педагогическая усталость, перемешанная с едва сдерживаемым желанием превратить кого-нибудь в наглядное пособие.

Она подошла к учительскому столу, на котором лежал толстый, обшитый кожей классный журнал. Пальцы профессора, увенчанные безупречным строгим маникюром, замерли над страницами.

Началась самая страшная часть любого урока литературы. Мучительные раздумья преподавателя: кого же вызвать к доске?

В головах учеников за эти несколько секунд пронеслись сотни сценариев, и каждый следующий был чернее и безнадежнее предыдущего. Невилл Долгопупс мысленно уже составлял завещание, завещая свою жабу Тревора национальному парку, потому что строчки про «гордо реет Буревестник» вылетели из его головы ровно в тот момент, когда он переступил порог кабинета. Панси Паркинсон нервно теребила край мантии, проклиная тот день, когда Министерство магии решило включить магловскую классику двадцатого века в обязательную программу для чистокровных волшебников. Дин Томас притворился мертвым, не моргая и почти не дыша.

Минерва вела сухим пальцем по списку фамилий. Страница едва слышно шуршала, и этот шорох отдавался в висках присутствующих ударами погребального колокола. Казалось, воздух сгустился до состояния киселя. Еще секунда — и кто-то бы не выдержал, закричал и бросился в окно.

И тут тишину разорвал звук.

Это был не кашель, не скрип ножки стула и даже не случайный вздох. Это был короткий, удивительно наглый, фальшивый звук, больше всего похожий на сиплый художественный свист сквозь зубы.

Все головы, повинуясь единому механическому импульсу, синхронно повернулись в сторону второй парты у окна. Там сидел Драко Малфой. На его бледном породистом лице застыло выражение глубочайшего, вселенского шока: он явно не планировал издавать этот звук, просто воздух в его легких предательски взбунтовался против тишины.

Профессор Макгонагалл застыла. Ее палец замер на строчке с чьей-то несчастной фамилией. Она медленно подняла голову. Очки спустились на кончик носа. Взгляд, которым она одарила класс, мог бы заморозить озеро с русалками в разгар июля.

– Кто. Это. Сделал, – раздельно, пугающе тихо и зловеще произнесла она.

Класс обратился в камень. Ни один мускул не дрогнул на лицах гриффиндорцев, слизеринцы дружно сделали вид, что растворились в интерьере кабинета. Никто не хотел брать на себя грех доносительства, но и подставляться под гнев декана Гриффиндора желающих не наблюдалось.

Впрочем, правила приличия волновали далеко не всех.

На первой парте прямо перед учительским столом сидела Т/И.

Кто она вообще была такая, толком никто не понимал. Это загадочное явление природы возникло в замке словно из воздуха: с безупречной укладкой, циничным взглядом, манерами избалованной аристократки и невероятной способностью лезть в самый центр любого повествования без стука и приглашения. Короче говоря, то самое классическое чудо в перьях, которое во всех фанфиках крутит шашни то с Поттером, то с Риддлом, но в реальной жизни оказывается просто редкой язвой. Естественно, какой еще стерве, кроме нее, полагалось открыть рот в такой драматический момент?

Т/И смерила Малфоя уничтожающим взглядом своих невероятных, меняющих цвет от настроения глаз, взмахнула идеально наманикюренной рукой и звонко, с наслаждением отчеканила:

– Это Малфой!

Драко аж подпрыгнул на стуле. Его платиновые волосы встали дыбом, а в серых глазах заплескалась неподдельная детская обида пополам с праведным гневом.

– Не, ну чё я сделал-то?! – возмущенно взвизгнул он, забыв про все фамильное величие рода Малфоев. – Я просто воздух втянул! Оно само свистнулось!

– Малфой, – перебила его Макгонагалл голосом, не предвещавшим ничего хорошего вплоть до конца учебного года. – Встаньте и покиньте класс. Немедленно.

– Но профессор!..

– Вон, Малфой. За дверь. И подумайте над своим поведением.

Драко, яростно сопя и бросая на Т/И взгляды, обещающие скорую и мучительную расправу при участии темных артефактов из «Горбина и Бэркеса», сгреб свои пергаменты и вылетел в коридор, громко хлопнув дверью.

Макгонагалл тяжело вздохнула, поправила очки и снова переключилась на классный журнал. Лицо ее заметно смягчилось. Видимо, акт педагогической экзекуции снял первоначальное напряжение.

– Раз уж вы проявили такую похвальную гражданскую бдительность, мисс Т/И, – протянула профессор бархатным, почти ласковым тоном, от которого у любого нормального человека по спине побежали бы мурашки, – будьте так любезны, выходите к доске. «Песня о Буревестнике». С выражением.

Т/И гордо вскинула подбородок, поправила мантию и неспешной, царственной походкой направилась к доске. Вся ее поза кричала о том, что сейчас Хогвартс познает истинную силу драматического искусства. Она встала перед замершим классом, картинно сложила руки на груди, набрала в легкие побольше воздуха и только успела произнести первую фразу:

– Максим Горький. Песня о...

Дверь кабинета с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Рон Уизли. Вид у него был такой, словно он только что пешком спасался бегством от стада разъяренных венгерских хвосторог. Галстук съехал набок, мантия была расстегнута, рыжие волосы торчали во все стороны, а на щеке красовалось свежее чернильное пятно. Он тяжело дышал, держась за ручку двери, словно за спасательный круг.

Макгонагалл медленно повернула голову. Ее брови поползли вверх с опасной скоростью.

– Мистер Уизли, – ледяным тоном произнесла она. – Урок идет уже пятнадцать минут. Смею я поинтересоваться, какая катастрофа мирового масштаба помешала вам явиться вовремя?

Рон судорожно сглотнул, обвел класс круглыми от паники глазами и, не моргнув, выпалил первое, что пришло в его взмыленную голову:

– Хогвартс-экспресс сломался.

По классу прокатился сдавленный смешок. Дин Томас уткнулся лицом в парту, чтобы не заржать в голос.

Макгонагалл даже бровью не повела. Ее лицо превратилось в каменную маску древнеегипетского сфинкса.

– Мистер Уизли, – тихо сказала она. – Мы находимся в Шотландии. На дворе ноябрь. Хогвартс-экспресс прибыл первого сентября. Дневник на стол. Быстро.

Рон понуро поплелся к учительскому столу, дрожащими руками извлек из бездонной сумки потрепанный дневник в клеточку, шлепнул его перед профессором и под сочувственными взглядами гриффиндорцев поплелся на свое место.

– Продолжайте, мисс Т/И, – кивнула Макгонагалл, размашисто черкая красными чернилами по странице Уизли.

Т/И недовольно цокнула языком, всем своим видом показывая, как низко пал этот мир, раз ее прерывают ради каких-то рыжих неудачников. Она снова приняла позу великой трагической актрисы, драматично прикрыла веки и начала:

– Горький!..

Ба-бах!

Дверь распахнулась повторно, на этот раз ударившись о стену с такой силой, что с потолка посыпалась вековая штукатурка. В проеме, тяжело опираясь друг на друга и картинно хватаясь за бока, материализовались Фред и Джордж Уизли.

– Близнецы Уизли! – рявкнула Макгонагалл, и в ее голосе впервые за утро прорезались громовые нотки. – Почему вы опоздали?! Опоздали!

Близнецы переглянулись, выпрямились как по команде, прижали ладони к груди и абсолютно синхронно, с неподражаемым трагизмом в голосах ответили в унисон:

– Там Хогвартс-экспресс ваще сломался!

– Колеса отвалились! – добавил Фред.

– Рельсы узлом завязались! – подхватил Джордж.

– Довольно! – отрезала профессор, и ее ноздри гневно раздулись. – Дневники на стол! Оба! Живо!

– Да без проблем, профессор, – легко согласился Джордж.

Они бодро подошли к столу, выложили два одинаково потрепанных дневника и зашагали к дальним рядам. Проходя мимо замершего Рона, Фред с размаху отвесил младшему брату звонкий щелбан по затылку.

– Это за плохую конспирацию, – шепнул он.

– А это за отсутствие фантазии, – добавил Джордж, выписывая Рону второй щелбан, отчего бедный Рон едва не пропахал носом полированную столешницу.

Макгонагалл потерла переносицу, сделала глубокий вдох и повернулась к замершей у доски ученице:

– Прошу прощения, мисс Т/И. Продолжайте. Надеюсь, на этом парад железнодорожных катастроф окончен.

Т/И глубоко вздохнула. Настоящую звезду фанфиков сбить с толку было невозможно. Она вновь расправила плечи, устремила взор в темный угол аудитории, словно видела там бушующие волны Черного моря, и заговорила. Она рассказывала пафосно, с надрывом, растягивая гласные и вкладывая в каждую строчку столько экспрессии, сколько не снилось ведущим артистам лондонских театров.

– Над седой равниной моря ветер тучи собирает! – вещала она, взмахивая руками. – Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный!.. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы!..

В дверь вежливо, интеллигентно и тихонько постучали.

Тук-тук-тук.

Т/И запнулась на слове «жажда» и яростно скрипнула зубами. Класс замер.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель могла протиснуться взъерошенная темноволосая голова. На пороге стоял Гарри Поттер. На его лице сияла невиннейшая улыбка младенца, не знающего греха. Он аккуратно, двумя пальчиками подправил круглые очки на носу и тихонько, обезоруживающе вежливо спросил:

– А можно войти?

Минерва Макгонагалл мгновенно преобразилась. Ее лицо разгладилось, морщины исчезли, а во взгляде затеплилась такая бабушкина нежность, какой она не одаривала даже новорожденных котят.

– Войди, Гарри, – мягко, нараспев произнесла она, даже не глядя в сторону классного журнала. – Проходи, присаживайся. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, спасибо, профессор, просто немного задержался, – скромно потупился Избранный.

И всё. Никаких вопросов. Ни слова про расписание. И даже дневник не потребовала!

Рон на своей парте аж задохнулся от классовой несправедливости, а близнецы с задней парты синхронно показали Гарри два больших пальца. Поттер с абсолютно невозмутимым видом прошествовал мимо кипящей от возмущения Т/И и спокойно сел рядом с Роном, деловито доставая пергамент.

Т/И проводила его испепеляющим взглядом, мысленно пообещав себе, что в следующей главе перейдет на сторону Волан-де-Морта, и с удвоенной яростью вернулась к Горькому.

Терять ей было уже нечего. Она вложила в эти строки всю накопившуюся ненависть к школьной системе, к семейству Уизли, к привилегиям Мальчика-Который-Выжил и к этому чертовому замку вообще. Она читала так пафосно, так неистово и с таким жутким выражением, что атмосфера в классе начала физически меняться.

– Гром грохочет! В пене гнева стонут волны, с ветром споря!.. – гремел голос Т/И, разносясь под высокими сводами.

За окном внезапно потемнело. Тучи над Черным озером сгустились в свинцово-серую массу. В воздухе отчетливо запахло озоном и морской солью. По стенам кабинета пробежали тени, пламя свечей в канделябрах пригнулось к фитилям, затрещало и вспыхнуло тревожным синеватым светом. Стекла в стрельчатых рамах жалобно задребезжали. Казалось, что прямо сейчас пол под ногами превратится в бушующую пучину, стены рухнут, и в класс ворвется настоящий шторм с молниями и солеными брызгами. Ученики вжались в стулья. Симус испуганно прикрыл голову руками, а Невилл начал тихонько читать молитву против стихийных бедствий.

– Пусть сильнее грянет буря!.. – победоносно выкрикнула Т/И, взметнув руку к потолку, словно призывая молнию прямо на лысину Волан-де-Морта.

Дзынь-дзынь-дзынь!

Колокол, возвещающий об окончании урока, прозвенел спасительным ударом гонга.

Иллюзия шторма мгновенно рассеялась. Ветер за окном стих, свечи снова загорелись ровным желтым пламенем, а перепуганные школьники облегченно выдохнули.

– Пятьдесят баллов Гриффиндору за... эмоциональность, мисс Т/И, – с легким шоком в голосе произнесла Макгонагалл, поправляя сбившиеся очки. – Урок окончен. Домашнее задание — эссе о чайках и пингвинах на три свитка. Свободны.

Класс не стал ждать повторного приглашения. Ученики сорвались с мест с такой скоростью, словно за ними гналась стая дементоров. Они сгребали вещи на ходу и неспешно, но очень целенаправленно утекали в коридор, перешептываясь и испуганно поглядывая на Т/И. Та лишь самодовольно хмыкнула, собрала сумку и с чувством выполненного долга покинула помещение, цокая каблуками.

В опустевшем классе остался только один человек.

Драко Малфой, который, оказывается, все это время тихонько стоял за приоткрытой дверью, теперь нерешительно топтался у порога, надеясь забрать свою брошенную сумку.

Макгонагалл, не поднимая головы от журнала и аккуратно выводя итоговые оценки, невзначай, совершенно будничным голосом бросила:

– Малфой, выйди из класса и без родителей не приходи.

– Но профессор Макгонагалл!.. – в отчаянии взмолился Драко, шагнув вперед.

И тут пространство рядом с ним с легким хлопком исказилось. Воздух сгустился, запахло дорогим парфюмом, морозной свежестью и фамильным золотом. Из серебристого дыма прямо посреди кабинета материализовался Люциус Малфой во всем своем чистокровном великолепии: идеальная черная мантия, струящиеся светлые волосы и трость с головой змеи.

Люциус невозмутимо оправил воротник, медленно положил холеную руку на плечо сына и ледяным, полным снисходительного достоинства голосом поинтересовался:

– А, собственно, что он сделал-то?

Макгонагалл медленно подняла глаза от журнала, смерила старшего Малфоя нечитаемым взглядом и сухо парировала:

– На уроке свистнул. Ваша школа?

Не успел Люциус открыть рот, чтобы выдать заранее заготовленную тираду о некомпетентности преподавательского состава и жалобе в Попечительский совет, как из распахнутого настежь окна на третьем этаже послышался звонкий, возмущенный женский голос:

– Нет, это я научила!

Люциус страдальчески прикрыл глаза рукой. Драко покраснел до корней волос. В окне, элегантно опираясь на метлу последней модели и поправляя безупречную прическу, висела Нарцисса Малфой, возмущенно сверкая глазами на профессора.

В кабинете повисла неловкая пауза. Макгонагалл перевела взгляд с Люциуса на Нарциссу, затем на Драко, и ее бровь медленно поползла вверх.

И в этот самый момент дверь кабинета снова тихо скрипнула.

Шаги были мягкими, неслышными, почти крадущимися. В класс неспешно, с грацией восставшего из могилы аристократа вошел Волан-де-Морт. Черная мантия зловеще волочилась по каменному полу, бледное змеиное лицо выражало вселенскую скорбь, а красные глаза-щелочки виновато бегали из стороны в сторону. Он вежливо прикрыл за собой дверь, сложил бледные пальцы в замок на уровне груди и совершенно тихонько, кротко спросил:

– Извините, можно войти? У меня Хогвартс-экспресс сломался!