Время

Первым, что вернулось к Торину после убаюкивающего голоса сына, была боль. Не та глухая, всепоглощающая боль, что сопровождала его в туманном забытьи первого месяца, а острая, ясная, словно скальный осколок под кожей. Она пронзала правую ногу от бедра до лодыжки, пульсировала в левом виске, отдавалась тупым нытьем в груди, там, где орочий клинок едва не оборвал его жизнь. Но самая мучительная боль гнездилась не в искалеченном теле. Она жила в сердце.

«Папа Бильбо очень переживал…»

Слова Фродо, сказанные с детской непосредственностью, эхом отдавались в его голове. Бильбо. Его муж. Его маленький, упрямый хоббит, которого он обманул на следующий же день после их тихой, тайной свадьбы в Хоббитоне. Он помнил всё. Словно удар палицы, вернувший его на край гибели в Мории, отколол не только память о тринадцати годах, но и тот второй удар, от Азога, встряхнул его сознание до самого основания, возвращая всё на свои места.

Он помнил тепло рук Бильбо, когда тот надевал ему на палец простое серебряное кольцо, выкованное им самим в старой кузнице. Помнил вкус эля и медовых коврижек на губах хоббита во время их первого и единственного брачного поцелуя. Помнил, как лгал ему в глаза, говоря о смуте в Синих Горах, а сам уходил на верную смерть, не желая впутывать своё новообретённое, хрупкое счастье в кровавую месть гномов.

Он проиграл ту битву. Потерял память. Потерял тринадцать лет жизни, которые мог бы провести с мужем, наблюдая, как растёт их сын. О сыне он и не подозревал. Как же, должно быть, было тяжело Бильбо одному…

А потом была дорога к Эребору. Ирония судьбы, злая насмешка Ауле. Он, Король-под-Горой, влюбился в собственного мужа во второй раз, не узнавая его. Ревновал его к эльфам, восхищался его смелостью, злился на его попытки спасти их всех от драконьего безумия, что начало овладевать им. Он видел в Фродо, этом славном, отважном мальчишке, лишь племянника взломщика, но что-то в его душе тянулось к нему, узнавало родную кровь.

Теперь, когда все осколки памяти сложились в единую, болезненную картину, он лежал на огромной кровати в королевских покоях Эребора, и единственным его желанием было увидеть Бильбо. Но его не было.

Когда он очнулся в первый раз, всего на мгновение, он видел его. Усталое, осунувшееся лицо, глаза, полные слёз и надежды. Он видел Фродо рядом с ним. А потом всё поглотила тьма. И вот уже третий день, как он приходил в себя на более долгие промежутки времени, но хоббита рядом не было. Дис кормила его бульоном, Оин менял повязки, племянники забегали на минутку, но Бильбо не появлялся.

«Он ни на шаг не отходил от твоего ложа весь месяц», — сказал Фродо.

Тогда где же он сейчас? Почему ушёл именно тогда, когда Торин больше всего в нём нуждался? Неужели… неужели он не хочет его видеть? Мысль была настолько ужасной, что заставила его сжать кулаки. Неужели обида за тринадцать лет забвения, за ту ложь, оказалась сильнее любви, что заставляла его дежурить у постели умирающего короля?

Дверь в покои тихо скрипнула. Вошла Дис, неся в руках поднос с дымящейся пиалой. Её лицо, обычно строгое и волевое, было смягчено беспокойством.

– Проснулся, брат? – спросила она, ставя поднос на прикроватный столик. – Оин говорит, жар спал. Это добрый знак.

Торин с трудом приподнялся на локтях. Каждое движение отдавалось протестом в мышцах.

– Дис… – его голос был хриплым, ослабшим. – Где Бильбо?

Сестра на мгновение замерла, её пальцы, собиравшиеся поправить ему подушку, застыли в воздухе. Она отвела взгляд.

– Он отдыхает, Торин. Ему нужно было отдохнуть.

– Фродо сказал, он был здесь. Всё время.

– Да, – кивнула Дис, и в её голосе прозвучала нотка… восхищения. – Он был здесь. Мы с Балином едва могли заставить его съесть хоть что-то или поспать пару часов в кресле. Он сам менял тебе холодные компрессы, разговаривал с тобой, когда ты метался в бреду. Оин сказал, что если бы не хоббит, ты бы не выкарабкался. Он буквально вымолил тебя у смерти.

Сердце Торина сжалось ещё сильнее. Так почему? Почему сейчас, когда он в сознании, когда он может ответить, его нет рядом?

– Он… он зол на меня? – выдавил Торин, и вопрос прозвучал по-детски жалко.

Дис посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она видела перед собой не Короля-под-Горой, а своего старшего брата, раненого и растерянного.

– Я не знаю, что у вас с ним произошло до похода, Торин. И во время него. Но я видела, как он смотрел на тебя, пока ты был без сознания. В этом взгляде не было злости. Только боль и безграничная преданность. Когда ты очнулся в первый раз и посмотрел на него… он будто окаменел. А потом, когда ты снова впал в забытьё, он просто вышел из комнаты. Балин нашёл его в соседней оружейной, он сидел на полу и плакал так, будто рушится сама Гора. Мы решили, что ему просто нужно прийти в себя. Он выгорел, брат. Отдал тебе все свои силы.

Торин откинулся на подушки, закрыв глаза. Выгорел. Конечно. Месяц у постели умирающего, не зная, очнётся ли он, а если очнётся – вспомнит ли. Бильбо не гном, он не высечен из камня. Его душа тоньше, ранимее. И Торин рвал её на части снова и снова.

– Я всё вспомнил, Дис, – тихо сказал он. – Всё. Хоббитон. Свадьбу.

Сестра ахнула и присела на край кровати, взяв его руку в свои.

– Торин… О, брат мой…

– Я был таким глупцом, – прошептал он, глядя в потолок, украшенный искусной резьбой. – Таким самонадеянным, эгоистичным глупцом. Я оставил его, а потом забыл. И влюбился снова, как мальчишка, не понимая, что Махал просто дал мне второй шанс, а я и его едва не упустил.

– Тише, тише, – Дис сжала его пальцы. – Сейчас тебе нельзя волноваться. Тебе нужно восстанавливать силы. Вы ещё успеете обо всём поговорить. Главное – ты жив. И ты помнишь.

Но Торину было мало этого. Память без возможности попросить прощения была пыткой.

---

Позже пришёл Оин. Он деловито размотал повязки на груди и боку, осмотрел длинный, уже затягивающийся рубец на лице, что шёл от правой брови почти до переносицы, чудом не задев глаз.

– Что ж, Король-под-Горой, твоё тело крепче, чем думал даже я, – проворчал он, накладывая свежую мазь с запахом горных трав. – Раны на груди затягиваются чисто. Голова… что ж, удар Азога был страшен, но, похоже, он вправил то, что повредила палица в Мории. Парадоксально, но факт.

– А нога? – спросил Торин, пытаясь пошевелить правой ногой. Он не чувствовал ничего, кроме тупой, ноющей тяжести. Ступня была словно чужой, куском камня, привязанным к его телу.

Оин помрачнел. Он сел на стул и достал из кармана свою слуховую трубку, хотя прекрасно слышал Торина. Это был его способ собраться с мыслями.

– Всё сложно, мой король. Удар пришёлся по бедру. Кость мы срастили, но были задеты… хм… нервы. Те нити, что передают приказы от головы к мышцам. Я не знаю, сможем ли мы их восстановить. Гномья медицина сильна в работе с костью и плотью, но это… это тоньше. Может, со временем чувствительность вернётся. А может, и нет. Тебе придётся учиться ходить заново. С опорой.

Перспектива хромать до конца своих дней была неприятна, но не шла ни в какое сравнение с душевной мукой.

– Оин, ты видел Бильбо? – Торин решил спрашивать всех, собирая информацию по крупицам, как рудокоп собирает драгоценные жилы в толще камня.

Старый целитель крякнул.

– Видел ли я его? Мальчик мой, да я его отгонял от тебя пинками! Он не давал мне работать, всё время что-то шептал тебе, протирал лицо влажной тканью, держал за руку. Упрямый народец, эти хоббиты. Когда я сказал ему, что твоя нога может не восстановиться, он посмотрел на меня так, будто я лично собираюсь её тебе отрубить. «Он будет ходить, – сказал. – Я ему помогу». У него веры больше, чем у всего нашего отряда вместе взятого.

– Тогда почему его нет?

– Потому что он истратил всю эту веру, всю свою силу на тебя. Представь себе кузнечный мех, который качал без остановки месяц. Он прохудится и обвиснет. Вот и с твоим взломщиком то же самое. Он отдал тебе всё своё пламя. Ему нужно время, чтобы снова разжечь свой собственный очаг. Дай ему это время, Торин. Он заслужил.

Оин ушёл, оставив Торина с ещё большим грузом на сердце. Вина смешивалась с безмерной благодарностью. Бильбо не просто любил его, он сражался за его жизнь, когда сам Торин уже сдался. И теперь он, Король, лежит здесь, в безопасности и относительном здравии, а его хоббит где-то в одиночестве пытается собрать себя по частям.

---

После обеда, который снова принесла Дис, в покои, нарушая тишину, ворвались Фили и Кили. Их лица сияли неподдельной радостью.

– Дядя! Ты сидишь! – воскликнул Кили, подбегая к кровати.

– Мы слышали, ты вспомнил! – подхватил Фили, его глаза блестели. – Мы так рады!

Они устроились по обе стороны от кровати, наперебой рассказывая новости. О том, как Даин помогает разбирать завалы, как люди из Озёрного города уже начали строить новый Дейл, как гномы из Железных Холмов и Синих Гор стекаются в Эребор, услышав о возвращении Короля.

Торин слушал их вполуха, кивая и изредка задавая вопросы. Его мысли были далеко.

– А где… где мистер Бэггинс? – наконец спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно.

Племянники переглянулись. Весёлость на их лицах угасла.

– Он в соседних покоях, дядя, – ответил Фили тише. – Мы выделили ему комнаты рядом с твоими. Он… он не очень хорошо себя чувствует.

– Что с ним? Он болен? Ранен? – Торин напрягся, готовый вскочить, невзирая на боль и немощную ногу.

– Нет, нет! – поспешил успокоить его Кили. – Не ранен. Просто… он очень устал. Дядя, ты бы видел его в тот месяц. Он стал тенью самого себя. Похудел, под глазами залегли такие тени, что я сперва думал, это грязь от битвы. Он почти не спал. Всё сидел у твоей кровати и держал тебя за руку. Иногда мы с Фили заходили, а он рассказывал тебе истории о Хоббитоне. О зелёных холмах, о своём садике, о праздниках… Говорил, что твой слух – последнее, что уходит, и что ты должен слышать о доме.

– А когда ты очнулся… – продолжил Фили, – и Фродо выбежал от тебя, сияя, как самоцвет, и закричал, что ты всё вспомнил… Бильбо просто сполз по стеночке в коридоре. Балин его подхватил. Он был белый как снег. Сказал только: «Он помнит…» – и всё. С тех пор он почти не выходит из своей комнаты. Говорит, что ему нужно побыть одному.

Торин больше не мог этого выносить. Все говорили одно и то же. Бильбо истощён. Бильбо отдал ему все силы. Бильбо нужно время. Но Торин знал своего хоббита. Тот мог прятаться не только от усталости. Он мог прятаться от страха. От страха, что память Торина – лишь временное просветление. От страха, что, столкнувшись с ним лицом к лицу, он снова увидит в его глазах холодное недоумение или, что ещё хуже, снисходительное отношение к «господину взломщику». Бильбо защищал своё израненное сердце.

И Торин понял, что не может больше ждать. Не имеет права. Он должен был пойти к нему. Не как король к подданному. Не как наниматель к взломщику. А как муж к мужу.

– Фили, Кили, – его голос обрёл твёрдость, в нём зазвенели привычные королевские нотки. – Оставьте меня. Я хочу отдохнуть.

Племянники, удивлённые резкой сменой тона, но привыкшие подчиняться, тут же поднялись.

– Конечно, дядя. Отдыхай. Мы зайдём вечером.

Когда за ними закрылась тяжёлая дубовая дверь, Торин несколько минут лежал неподвижно, собирая волю в кулак. Затем он глубоко вздохнул и начал действовать.

Скинуть одеяло было первым испытанием. Оно показалось неимоверно тяжёлым. Он сел, свесив ноги с кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он зажмурился, вцепившись пальцами в край матраса, и ждал, пока приступ слабости пройдёт.

Следующим шагом была правая нога. Он посмотрел на неё. Она просто висела, безжизненная, чужая. Он попробовал мысленно приказать ей согнуться, но не произошло ровным счётом ничего. Гнев и отчаяние на мгновение захлестнули его, но он отогнал их. Не сейчас.

Он перенёс вес на левую ногу и руки, пытаясь встать. Боль в раненой груди пронзила его, словно ему снова вонзили туда клинок. Он зашипел сквозь зубы, но не отступил. Опираясь на прикроватный столик, он с неимоверным усилием выпрямился. Комната качнулась. Правая нога подломилась, и он бы рухнул, если бы не столик. Он стоял, тяжело дыша, обливаясь потом, дрожа всем телом. Путь до двери, каких-то десять шагов, казался сейчас длиннее, чем весь переход через Лихолесье.

Он сделал первый шаг левой ногой. Затем, опираясь на руки, буквально перетащил за собой бесполезную правую. Шаг. Волочение. Ещё шаг. Ещё волочение. Он цеплялся за резной комод, за спинку тяжёлого кресла. Каждый дюйм давался с боем. Мышцы горели, дыхание срывалось. Но перед его внутренним взором стояло лицо Бильбо – бледное, измученное, с огромными, полными боли глазами. И это придавало ему сил.

Он должен дойти. Он должен показать ему, что он здесь. Что он помнит. Что он готов на коленях вымаливать прощение за каждый из почти пяти тысяч дней забвения.

Наконец, его рука коснулась холодной бронзовой ручки двери, ведущей в коридор. Он потянул её на себя. Дверь, смазанная и ухоженная, открылась почти беззвучно. Он выглянул наружу. Коридор был пуст. Напротив, чуть левее, была ещё одна дверь, чуть меньше и скромнее, чем его собственная. Комната Бильбо.

Новый поход. Всего несколько шагов через каменный пол. Он пересёк коридор, опираясь на стену. Холод камня приятно студил разгорячённую кожу сквозь тонкую рубаху. У двери он замер, не решаясь постучать. Что, если Бильбо не откроет? Что, если он просто скажет ему уйти?

Нет. Он не уйдёт. Даже если придётся сидеть под этой дверью до скончания века.

Он не стал стучать. Вместо этого он осторожно нажал на ручку. Дверь не была заперта. Медленно, боясь издать хоть малейший скрип, он приоткрыл её на несколько дюймов и заглянул внутрь.

Комната была меньше его собственной, но не менее уютной. В очаге тлели угли, отбрасывая тёплые блики на каменные стены. Воздух был пропитан слабым запахом трубочного зелья и чего-то неуловимо знакомого… запахом дома. Запахом Бильбо.

А потом он увидел его.

Бильбо не лежал в кровати. Он спал, свернувшись калачиком в большом кресле у камина. На плечи его была накинута старая дорожная куртка Торина, та, которую он носил в начале похода. Одна рука хоббита сжимала воротник куртки, словно он боялся, что её отнимут. Он был бледен и худ, как и говорили племянники. Даже во сне на его лице застыло выражение бесконечной усталости и печали. Его кудри, обычно такие пышные, спутались и поникли. Он выглядел таким маленьким, таким хрупким в этом огромном кресле, в этой необъятной горе.

И в этот момент вся боль в теле Торина, вся слабость и головокружение отступили. Осталась только всепоглощающая нежность и острая, как лезвие, вина.

Он не стал его будить. Он не имел на это права. Его храбрый, верный хоббит спал, и этот сон был ему нужен как вода путнику в пустыне.

Опираясь на дверной косяк, Торин просто стоял и смотрел на него. На своего мужа. На героя, который в одиночку прошёл через столько испытаний, который спас его от драконьего золота, от клинка орка и от объятий самой смерти.

Он был дома. В своём отвоёванном королевстве. И его муж, его маленький, упрямый, невероятный хоббит, был здесь, рядом. Спал, укутавшись в его куртку.

Торин медленно, очень медленно опустился на пол, прислонившись спиной к косяку. Он не мог больше стоять, но и уйти был не в силах. Он будет сидеть здесь. Будет сторожить его сон, как Бильбо сторожил его забытьё.

Этого было достаточно. Пока. Впереди их ждал долгий, трудный разговор. Но сейчас, в этой тишине, нарушаемой лишь треском углей и ровным дыханием спящего хоббита, Торин Дубощит, Король-под-Горой, чувствовал, что наконец-то по-настоящему вернулся домой. И слёзы, которых он не позволял себе с самой юности, беззвучно покатились по его щекам, теряясь в бороде. Слёзы раскаяния, облегчения и безграничной, воскресшей любви.