Даже здесь одинаковые

Двенадцать лет — огромный срок, способный стереть в пыль целые города, не то что человеческие иллюзии. За двенадцать лет невинные мальчишки в мешковатых школьных формах превратились в призраков, затянутых в безупречные дизайнерские костюмы, пахнущие оружейной смазкой, пеплом и очень большими, не отмытыми от крови деньгами.

Тоору лениво перекатила во рту ментоловый леденец. Холодная резкая свежесть обожгла язык, ударила в носоглотку, но так и не смогла прогнать въевшуюся в кости вязкую сонливость. Ей всегда казалось, что мир движется слишком шумно и суетливо, в то время как ей самой хотелось лишь одного — завернуться в старое пыльное одеяло где-нибудь в углу залитого солнцем додзё и проспать пару сотен лет.

Но додзё больше не было. Солнца над Токио в этот вечер тоже не наблюдалось — только тяжелые, набрякшие свинцом тучи, сквозь которые сочился ядовитый неоновый свет.

Тоору вздохнула и все с той же ленивостью и грацией кошки поднялась со стула, подходя к панорамному окну.

Длинные пряди ее пшеничных волос, доходившие до самых колен, шелестели по темному шелку брюк при каждом шаге, в то время как верхний ярус, едва касавшийся плеч, слегка взъерошился от духоты кондиционированного воздуха. В левом ухе тихо звякнула тяжелая серебряная сережка в виде четырехконечной звезды — единственная неизменная вещь, пережившая аварии, амнезию, бандитские войны и смену эпох.

За окном здания в сорок этажей кипела жизнь. Там, внизу, крошечные фигурки людей торопились в метро, смеялись под зонтами, покупали дешевый рамен и строили планы на завтрашний день. Они даже не догадывались, что прямо над их головами за тонким стеклом решались вопросы их жизни, смерти и стоимости каждого квадратного метра их жалкого покоя.

Позади нее были верхушка криминального мира и ее брат.

– Эх... – Тоору вздохнула, прикрывая глаза.

– Опять вздыхаешь, Тори, – раздался сзади сухой, шелестящий звук перелистываемых страниц планшета. – От твоих вздохов котировки акций не поднимутся. А вот от того, что ты вчера ленилась съездить на склад в Йокогаме, мы потеряли триста миллионов иен за простой танкера.

– Коко, отстань, – не оборачиваясь, протянула девушка. Ее голос звучал тихо, с легкой хрипотцой, будто она только что проснулась и все еще не решила, стоит ли вообще открывать глаза. – Деньги — это просто бумажки. А Йокогама далеко. И там пахнет тухлой рыбой и сыростью. Мои волосы потом три дня пахнут морем.

– Триста миллионов — это не просто бумажки, это годовой бюджет небольшого префектурного округа, женщина, – проворчал Коконои Хаджиме, нервно поправляя идеально выглаженный воротник бордового пиджака. Его узкие глаза змеились недовольством, но в голосе не было настоящей угрозы. В «Бонтене» все знали: перечить Тоору Сано было так же бесполезно, как пытаться остановить тайфун бумажным веером.

– Зато она вчера сломала три ребра послу из Сингапура, – подал голос Риндо Хаитани, сидевший на кожаном диване и вертевший в пальцах тонкий нож для сигар. – Прямо на глазах у его охраны. Тихо так подошла, хрустнула костями и зевнула. Охрана даже пистолеты достать не успела, а посол уже подписал все контракты дрожащей ручкой. Так что свои триста миллионов ты отбил, Коко. Не ной.

– Я не ною, я веду финансовый учет организации, в которой половина руководства — психи, а вторая половина — сонные чудовища, – парировал Коконои, щелкая стилусом.

Ран Хаитани, полулежавший рядом с братом и лениво потягивавший виски со льдом, негромко рассмеялся:

– Брось, Коко. Главное, что наш «сонный монстр» выглядит так презентабельно. Кому нужны переговоры, когда можно просто выпустить Тори вперед? Один ее взгляд — и люди готовы отдать кошельки, лишь бы эта девочка не моргала так жутко.

Тоору слегка прищурила свои «пустые» темно-зеленые глаза, рассматривая отражение верхушки синдиката в черном стекле.

Они были здесь все. Собрание чудовищ в самом сердце мегаполиса.

Хаитани — лощеные хищники, упивающиеся властью и стилем. Коконои — алчный гений, продавший душу за безопасность и звон монет. Какучо — молчаливый исполин с перечеркнутым шрамом лицом, который стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, словно каменный страж у врат ада; его глаза до сих пор хранили отблеск детской верности Изане, давно обратившейся в прах. И Санзу Харучиё. Этот сидел на полу возле массивного дубового стола, бездумно ковыряя лезвием балисонга дорогущий паркет. Его изуродованное шрамами в углах губ лицо дергалось в безумной полуулыбке, а расширенные зрачки выдавали очередную дозу синтетического мусора, заглушавшего в нем остатки человеческого разума.

И в центре этого кошмара, за столом, сидел он.

Манджиро. Майки. Глава «Бонтена».

Его пепельно-белые короткие волосы падали на бледный лоб, открывая выбитую на затылке татуировку в виде дракона — дань памяти человеку, которого они оба больше никогда не увидят. Майки был неподвижен. Он смотрел в пустоту перед собой темными, бездонными глазами, в которых не осталось ни единой искры прежнего мальчишки, любившего детские обеды с флажками и гонки на мопедах под ревущий хохот друзей.

Они были близнецами. Одно лицо, одна кровь, одна проклятая на двоих судьба. Но если Майки ушел во тьму, превратившись в безжалостного бога криминального мира, то Тоору просто шагнула за ним следом — без лишних слов, без драм и без сожалений.

Потому что оставить его одного она не могла. Больше никогда.

Леденец громко хрустнул на зубах. Тоору поморщилась:

– Слишком сладко. В следующий раз купите с двойным эвкалиптом. От этого во рту только сахарная липкость.

– В следующий раз сходишь в комбини сама, сонная королева, – буркнул Санзу, вскидывая голову. Его взгляд метнулся к ней, горячечный и преданный, но Тоору его безумие не трогало. Она видела это безумие еще тогда, когда Харучиё был просто сломанным мальчишкой, преданным чужой тени. – Мы здесь ждем отчет от группы зачистки, а ты думаешь о леденцах.

– А о чем мне думать? О трупах? – Тоору лениво повернулась к комнате спиной к окну, прислонившись поясницей к стеклу. Руки она засунула в глубокие карманы свободных брюк. – Трупы одинаковые. Холодные, вонючие и молчаливые. Живые куда утомительнее. Они постоянно говорят глупости, требуют денег или умоляют о пощаде. От этого у меня болит голова.

– Ты сегодня особенно язвительна, сестра, – негромко произнес Майки.

Его голос разрезал тишину кабинета подобно скальпелю. Все звуки мгновенно стихли: Ран замер с бокалом у губ, Риндо опустил нож, Коконои затаил дыхание, а Санзу тут же застыл в благоговейном экстазе, впившись взглядом в лидера.

Тоору медленно моргнула, встречаясь взглядом с братом. Только в ее зеленых глазах не было ни страха, ни трепета, ни фанатизма. Только бесконечная, зеркальная усталость.

– Я просто не выспалась, Манджиро, – ответила она прямо, пренебрегая всеми титулами и дистанцией, за нарушение которой любой другой в этой комнате уже лежал бы на полу с простреленной головой. – Твои подчиненные шумят по ночам. Зачем нужно было взрывать тот склад в четыре утра? Нельзя было подождать хотя бы до полудня? Нормальные люди в четыре утра спят.

– В четыре утра охрана спит крепче всего, – бесстрастно отозвался Майки. Он поднял тонкие пальцы, коснувшись своего виска. – Нам нужно было закончить до рассвета.

– Варвары, – резюмировала она, сделав два шага вперед.

Движения Тоору были пугающе плавными. Ни шороха подошв по лакированному полу, ни малейшего колебания воздуха. Она двигалась так, словно законы физики делали для нее исключение: вот она стояла у окна в сорока метрах от стола, а через секунду уже опустилась на угол столешницы прямо перед Майки. Никто в комнате даже не успел отследить сам момент ее перемещения. Лишь Какучо едва заметно напряг плечи — он помнил эту скорость. Скорость, превосходившую даже молниеносные удары самого Непобедимого Майки на пике его юности.

– Ты опять ничего не ел, – констатировала Тоору, оглядывая пустой стол. – Лицо серое. Скоро будешь похож на сушеного кальмара.

– Я не голоден.

– Мне плевать. Если ты свалишься в обморок посреди переговоров, таскать твою тушу на себе придется мне. А ты тяжелый, костлявый и неудобный. – Она сунула руку в карман и выудила оттуда плоскую металлическую коробочку, швырнув ее на документы перед братом. – Держи. Ментол притупляет тошноту.

Майки опустил глаза на коробочку. Уголок его бледных губ едва заметно дрогнул — призрак, тень улыбки, которую никто, кроме нее, не имел права видеть.

– Ты не меняешься, Тори.

– Люди вообще редко меняются. Чаще всего они просто гниют изнутри, – равнодушно отрезала она.

Двенадцать лет.

Воспоминания нахлынули внезапно, словно ледяная морская волна, накрывшая с головой. Память Тоору возвращалась к ней долго, кусками, выламывая суставы и выворачивая душу наизнанку.

Сначала была та злополучная школьная поездка. Ей было едва девять, когда переполненный автобус сорвался с горного серпантина в пропасть. Крики одноклассников, скрежет сминаемого железа, запах бензина и удар, расколовший ее мир на «до» и «после». Ее тело так и не нашли на дне ущелья — вода унесла маленькую девочку далеко вниз по течению, выбросив полуживой обрубок на каменистый берег.

Ее нашла женщина. Одинокая, тихая вдова, жившая в глухой деревушке на окраине префектуры. Она выходила безымянную сироту с разбитой головой и сломанными ребрами. Шесть лет Тоору жила под чужим именем, не помня ничего: ни додзё, ни запаха масел в мастерской старшего брата, ни звонкого смеха сестренки, ни взгляда мальчика-близнеца, с которым делила утробу матери. Она была просто призраком, учившимся заново ходить, дышать и бить — инстинкты бойца никуда не исчезли, они лишь ждали своего часа.

А потом женщина умерла. Рак сожрал ее за считанные месяцы, и Тоору снова осталась одна. В четырнадцать лет она вернулась в Токио — бродячая кошка без прошлого. Случайная драка у средней школы, где учился плаксивый увалень Такемичи, привлекла внимание грозной банды «Токио Манджи».

Она помнила тот день так отчетливо, будто это случилось вчера.

Солнце слепило глаза. Пыль на асфальте. И Майки — невысокий, златовласый, с горящим, живым взором, застывший как вкопанный посреди школьного двора. Рядом с ним стоял гигант Дракен с выбритым виском и нелепой косой.

– Тори?.. – прошептал тогда Манджиро. Впервые его непобедимый голос сорвался, превратившись в тонкий, ломкий детский писк.

Она не знала, кто такой «Тори». Она попыталась сломать ему челюсть за то, что он слишком близко подошел к ее личному пространству. Но Майки перехватил удар, прижал ее к себе так крепко, что затрещали старые, давно сросшиеся переломы, и разрыдался прямо на глазах у сотен изумленных гопников.

Возвращение домой не стало спасением. Оно стало началом долгого погружения в кошмар.

Шрам на ребрах — длинная, уродливая полоса багровой ткани, оставшаяся от штыря, пробившего бок в той аварии, — постоянно ныл перед дождем. Но куда сильнее болело в груди, когда куски памяти вставали на свои места.

Она вспомнила Шиничиро. Его теплую ладонь на своей макушке, запах сигарет и машинного масла, его дурацкую улыбку неудачника, который никогда не сдавался. И осознание того, что его больше нет — что его убили те, кого они считали друзьями, глупо, нелепо, по чудовищной ошибке, — стало для Тоору первым ударом молота по неокрепшей броне ее души.

А потом все покатилось в бездну с неумолимой скоростью.

Они хоронили друзей одного за другим.

Эмма. Маленькая, светлая Эмма, мечтавшая о свадьбе и простом женском счастье, чье тело остыло на асфальте под вой сирен скорой помощи. Тоору помнила, как держала сестру за руку, пока та умирала, и как бесполезны оказались вся ее хваленая скорость, все смертоносные навыки, которым она научилась на улице. Против железного битка Кисаки ее бесшумный шаг не значил ничего.

Баджи. Дракен. Все они уходили, оставляя после себя лишь выжженную пустоту.

И эта тьма внутри Майки — «черный импульс», как он его называл, — росла с каждым ударом ритуального колокола на очередных похоронах. Тоору видела, как брат медленно сходит с ума. Как он закрывается в ледяном склепе собственной боли, отталкивая выживших: Такемичи, Чифую, Мицую, Хаккая, Па-чина...

– Мы должны уйти, Тори, – сказал ей Майки шесть лет назад, стоя под проливным дождем у могилы предков. – Если мы останемся рядом с ними, тьма пожрет и их. Они заслуживают нормальной жизни. Семей, свадеб, магазинов, детей. А мы с тобой... мы уже мертвы. Нас убили в том автобусе и в той мастерской.

И Тоору, лениво жуя ментоловую жвачку и кутаясь в мокрый плащ, тогда лишь пожала плечами:

– Как скажешь, Манджиро. Все равно на гражданке слишком шумно. И налоги платить лень. Пойдем, создадим что-нибудь такое, к чему они даже подойти побоятся.

Так родился «Бонтен».

Синдикат, ставший абсолютным синонимом ужаса для всей Японии. Они добровольно нырнули на самое дно криминального мира, выстроив стену из трупов, крови и страха между своими выжившими друзьями и собственной проклятой тьмой. Такемичи и остальные жили в безопасности, купаясь в лучах дневного света, даже не подозревая, какую цену за их мирную жизнь платили двое близнецов Сано, запертые на вершине сорокаэтажного стеклянного гроба.

– Босс, – тихий, напряженный голос Какучо вывел Тоору из оцепенения.

К столу подошел высокий мужчина в черном костюме — один из полевых командиров нижнего звена. Он держал в руках кожаную папку, а лицо его было бледным, как свежая штукатурка. Он низко поклонился, не смея поднять глаз на Майки и Тоору.

– Докладывай, – бросил Коконои, опережая лидера.

– Крыса обнаружена на двадцать третьем причале, – сглотнув, произнес подчиненный. – Человек из клана Ямагути. Он пытался слить федералам маршруты поставок оружия через Осаку. Мы перехватили его людей, но... он закрылся на сухогрузе. У него заложники из портовых рабочих и около двадцати вооруженных наемников. Они требуют переговоров и коридор до международного сектора аэропорта.

Санзу издал гортанный, булькающий смешок:

– Переговоров? Наемники? Босс, позволь мне взять пару гранат и людей, я нашинкую их на фарш вместе с сухогрузом!

– Там рабочие, – холодно заметил Какучо, нахмурившись. – Если мы устроим бойню в порту посреди бела дня, полиция не сможет закрыть глаза, даже несмотря на взятки от Коко. Это привлечет ненужное внимание к южному терминалу.

– Внимание? Да плевать я хотел на... – начал было взвинченный Санзу, но осекся под ледяным взглядом Майки.

Манджиро не шелохнулся. Он лишь медленно перевел взгляд на сестру.

Тоору скривилась, будто откусила целый лимон.

– Опять двадцать третий причал? – простонала она, запрокидывая голову назад. Волосы тяжелым водопадом скользнули по ее плечам вниз. – Там же контейнеры с машинным маслом. И ржавчина. Я вчера только надела эти брюки. Манджиро, пошли кого-нибудь другого. Пусть братья Хаитани разомнутся, а то у них уже от элитного коньяка щеки лоснятся.

– Мы заняты, дорогая, – сладко улыбнулся Ран, поправляя манжету с сапфировыми запонками. – У нас встреча с инвесторами из Роппонги через сорок минут. Нам нельзя пахнуть порохом.

– Лентяи, – буркнула Тоору. – Все свалили на слабую, беззащитную девушку.

– Беззащитную? – тихо фыркнул Риндо. – В прошлый раз эта «беззащитная девушка» пробила головой китайского мафиози бетонную колонну метрополитена. Колонну потом пришлось укреплять арматурой, чтобы свод не рухнул.

Тоору вздохнула, сползая со стола. Ее движения казались тягучими, словно она преодолевала сопротивление густого сиропа. Но те, кто знал ее близко, знали: эта лень была обманчива. Это была расслабленность хищника перед рывком, экономия энергии идеальной машины для убийства.

– Ладно, – протянула она, хрустнув тонкой шеей. В ухе качнулась звезда. – Двадцать наемников и крыса. Какучо, организуй машину. Без мигалок и без этой вашей пафосной черной кавалькады. Обычный серый седан. Я хочу вернуться к полуночи и лечь спать. И если кто-нибудь разбудит меня раньше полудня, я вырву ему трахею через ухо. Это я тебе говорю, Санзу.

Харучиё лишь осклабился в ответ, обнажая ровные зубы:

– Если это сделаешь ты, принцесса, я почту за честь.

– Мерзость, – поморщилась Тоору и направилась к выходу из кабинета.

– Тори, – негромко позвал Майки.

Она замерла у тяжелых бронированных дверей, не оборачиваясь, лишь слегка повернув голову в профиль.

– Никаких следов, – сказал он. В его голосе не было жестокости, лишь абсолютный факт неотвратимости. – «Бонтен» не ведет переговоров с предателями.

– Само собой, – вздохнула она. – Переговоры требуют слишком много слов. А мне лень разговаривать.

---

Ночной воздух в порту Йокогамы был пропитан солью, тухлыми водорослями и гарью. Дождь все-таки начался — мелкий, противный, висящий в воздухе водяной взвесью.

Тоору стояла на крыше ржавого грузового контейнера, глядя вниз, на освещенную прожекторами палубу старого сухогруза «Кейко-мару». Внизу суетились вооруженные люди в бронежилетах — наемники частной военной компании, нанятые беглым предателем. Они нервничали, непрерывно курили и целились в темноту из американских карабинов. Они ждали штурма. Ждали спецназ, ждали колонну бронированных мерседесов «Бонтена», ждали взрывов и грохота.

Они не понимали, с кем имеют дело.

Тоору сунула за щеку очередную ментоловую конфету.

Одетая в простую черную толстовку с капюшоном, скрывавшим ее длинные светлые пряди, и темные карго-штаны, она казалась частью портовой тени. Правое подреберье привычно ныло — старый шрам от автобусного штыря чутко реагировал на сырость. Рука сама скользнула под ткань, пальцы нащупали неровную, бугристую кожу.

Этот шрам был напоминанием. Напоминанием о том, что она должна была умереть еще девятилетней девочкой. Все, что происходило с ней после — эти лишние годы, эти бесконечные битвы, эта кровь на руках, — было взято взаймы у судьбы. И она тратила это украденное время на одну-единственную цель: стоять между своим сломанным братом и окончательным небытием.

Шиничиро не смог спасти их, потому что был слишком добрым.

Эмма погибла, потому что была слишком чистой.

Но Тоору не была ни доброй, ни чистой. Она была пустой. И эта пустота делала ее неуязвимой.

Она сделала шаг вперед — прямо в пустоту между контейнерами.

Падение с десятиметровой высоты заняло доли секунды. Никакого парашюта, никакой страховки. Но Тоору не упала — она скользнула по скользкому металлу соседней стенки, мягко амортизировала удар коленями и коснулась мокрого асфальта без единого звука. Подошвы ее мягких кроссовок не издали даже шлепка по луже.

Маневрирование. Бесшумный шаг. Мгновенная скорость.

Первый наемник стоял у трапа, держа палец на спусковом крючке винтовки. Он моргнул, смахивая каплю дождя с ресниц.

В эту долю секунды Тоору уже была рядом.

Ладонь девушки с силой ударила снизу вверх, точно в подбородок мужчины. Раздался глухой, влажный хруст ломающихся шейных позвонков. Наемник даже не успел вскрикнуть — его тело обмякло, но Тоору перехватила падающий автомат одной рукой, не дав железу звякнуть о металл палубы, и мягко опустила мертвеца на ящики.

– Минус один, – прошептала она едва слышно. – Еще девятнадцать. Как же это утомительно...

Она скользнула в узкий коридор трюма, двигаясь как призрак.

Темнота была ее стихией. Там, где обычный боец полагался на приборы ночного видения или тактические фонари, Тоору ориентировалась по звуку дыхания, по запаху пота и оружейной смазки, по едва уловимым колебаниям воздуха. Годы тренировок в семейном додзё Сано, помноженные на животные инстинкты, развитые во время скитаний с амнезией, превратили ее тело в идеальный инструмент ближнего боя.

Двое охранников у переборки успели лишь заметить смазанное движение — длинные пшеничные пряди, мелькнувшие в полумраке, словно хвост кометы.

Тоору не использовала оружие. Рукопашный бой был быстрее и тише.

Резкий выпад — ребро ладони рассекает сонную артерию правого противника. Разворот на опорной ноге, грациозный и низкий, как в традиционном танце, и сокрушительный удар пяткой в коленную чашечку второго. Когда охранник завалился вперед, задыхаясь от болевого шока, ее пальцы сомкнулись на его горле, пережимая гортань с хирургической точностью.

Секунда. Две. Тишина.

– Слишком шумно дышите, идиоты, – проворчала она, перешагивая через бесчувственные тела.

Она не испытывала злости. Не испытывала радости или азарта схватки, который так пьянил Санзу или братьев Хаитани. Для Тоору это была просто работа по дому — вроде мытья посуды или вытирания пыли с полок. Грязная, скучная, неизбежная рутина.

В центральном отсеке трюма горела тусклая аварийная лампа.

Там находился главный предатель — немолодой уже якудза с лицом, изрытым оспой, и остатки его отряда. Восемь человек заняли круговую оборону, держа под прицелом связанные фигуры портовых рабочих, сидевших в углу на мешках с солью.

– Где они?! – истерично орал главарь, сжимая в руке пистолет. – Почему на пирсе тихо?! Где эти ублюдки из «Бонтена»?! Они должны были прислать кого-то!

– Они прислали, – раздался сонный, меланхоличный голос прямо из-под потолка.

Все восемь стволов синхронно взметнулись вверх, к металлическим балкам перекрытия.

Но там уже никого не было.

Тоору спикировала вниз, обрушиваясь на ближайшего наемника всей массой тела, вбивая его голову в рифленый пол. В тот же миг, не задерживаясь ни на миллисекунду, она ушла перекатом вправо от веера автоматных очередей. Пули высекли снопы искр из металла, оглушительный грохот заполнил замкнутое пространство трюма, но Тоору двигалась с мгновенной скоростью, недоступной человеческому глазу.

Она не уворачивалась от пуль — она двигалась быстрее, чем стрелки успевали перемещать стволы.

Один удар локтем — хрустит грудная клетка нападавшего. Захват за ствол винтовки, резкий рывок на себя, использующий чужую инерцию, и удар лбом в переносицу противника. Звезда в левом ухе бешено металась, отбрасывая серебряные блики в свете выстрелов.

Она маневрировала между стреляющими, превращая их самих в живые щиты. Наемники падали один за другим, не понимая, откуда прилетают сокрушительные, ломающие кости удары. Для них это был не бой с человеком — это был кошмар, материализовавшаяся тень, которая не издавала ни звука, лишь методично, с ленивой точностью палача ломала шеи, суставы и челюсти.

Через три минуты в трюме остался на ногах только один человек — сам беглый якудза.

Он стоял на коленях в луже собственной крови, выронив пистолет, и с неописуемым ужасом смотрел на невысокую девушку, стоявшую перед ним.

Тоору даже не сбила дыхание. Капюшон слетел с ее головы, открыв двухъярусную стрижку: пшеничные пряди первого яруса растрепались, а длинные нижние хвосты доставали почти до пола, слегка запачканные кровью поверженных врагов. Темно-зеленые глаза смотрели на него с тем самым прищуром, от которого у бывалых головорезов леденела кровь.

Пустота. В этих глазах не было ничего человеческого.

– Ты... ты кто такая?.. – прохрипел предатель, хватаясь за простреленное шальной пулей плечо. – Дьявол... Ты чудовище Манджиро Сано...

– Я его сестра, – прямо и спокойно ответила Тоору. – И из-за тебя, кусок мусора, я промочила ноги и испачкала брюки.

Она подошла ближе, ее шаги снова стали абсолютно бесшумными.

– Подожди! У меня есть информация! Я знаю, кто финансирует оппозицию в Канто! Я могу отдать вам все счета! Миллиарды иен! Пощади!

Тоору остановилась прямо перед ним, склонив голову набок. Ментоловый леденец перекатился за щеку.

– Знаешь, в чем твоя главная ошибка? – тихо спросила она.

Мужчина задрожал, глядя снизу вверх на тонкую девушку, казавшуюся воплощением самой смерти.

– В чем?..

– Ты слишком много говоришь. А у меня от громких звуков начинает раскалываться голова.

Она не стала доставать оружие. Ее правая нога взметнулась в резком, убийственном дуговом ударе — том самом фирменном ударе семьи Сано, которому их с Манджиро учил дедушка в далеком, безвозвратно ушедшем детстве.

Удар пришелся точно в висок.

Тело мужчины безжизненным мешком рухнуло на пол. Все было кончено.

Тоору окинула взглядом застывших в углу рабочих порта. Те сжались в комок, боясь даже дышать, ожидая, что чудовище расправится и с ними.

– Эй, – позвала она негромко.

Один из мужчин, пожилой японец в засаленной спецовке, поднял заплаканные глаза:

– Пожалуйста... у меня внуки...

– Веревки сами развяжете, нож вон там на полу, – зевнула Тоору, потягиваясь всем телом так, что хрустнули позвонки. – Через десять минут сюда зайдут люди в черных костюмах с нашивками дракона. Скажете им, что Тори уехала домой спать. И пусть они вызовут клининг. Здесь ужасно пахнет.

Она повернулась и ленивой походкой направилась к выходу из трюма, оставив за спиной гору трупов и спасенных заложников.

Ее миссия была выполнена.

---

Штаб-квартира «Бонтена» встретила ее глубокой ночной тишиной.

На сороковом этаже горел только приглушенный янтарный свет настольных ламп. Все подчиненные и советники уже разошлись: Коконои умчался заметать финансовые следы портового инцидента, братья Хаитани уехали в свой закрытый клуб, Санзу где-то ловил очередной наркотический приход, а Какучо контролировал зачистку на пирсе.

В огромном кабинете остался только один человек.

Майки сидел на широком подоконнике панорамного окна, подтянув одно колено к груди. В темном стекле отражался его хрупкий, почти мальчишеский силуэт на фоне бескрайнего ночного Токио.

Дверь бесшумно открылась. Тоору вошла, уже переодевшись в сухую одежду — огромную белую толстовку, явно снятую с плеча брата, и мягкие домашние штаны. Влажные после быстрого душа волосы свободно рассыпались по спине, доставая до колен.

Она подошла к окну и молча запрыгнула на подоконник рядом с ним, прислонившись спиной к раме и вытянув босые ноги.

Майки не повернул головы, но его плечи едва заметно расслабились. Это неуловимое движение заметил бы только близнец.

– Закончила? – спросил он тихо.

– Угу. Крыса сдохла. Заложники живы. Твой Какучо сейчас упаковывает мусор в пластиковые мешки.

– Ты промокла?

– Немного. Но душ помог. Правда, шампунь с ментолом закончился, пришлось взять твой с сандалом. Терпеть не могу сандал, от него клонит в сон еще сильнее.

– Ты и так спишь шестнадцать часов в сутки, Тори.

– Это физиологическая потребность растущего организма, Манджиро.

– Тебе скоро двадцать восемь, – в голосе Майки прозвучала слабая