...

Коридоры Хогвартса обычно наполнены гомоном, смехом и звуками торопливых шагов, но для Джеймса Поттера последние три месяца тишина стала самым громким звуком на свете. И эта тишина исходила от человека, который раньше не умолкал ни на секунду.

Эмили Поттер, сестра «короля Гриффиндора», а по совместительству неофициальная «Принцесса Гриффиндора», всегда была его лучшим другом, сообщницей и совестью. Маленькая, хрупкая, с копной белоснежных волос, которые никак не вязались с чернильно-черной шевелюрой брата, и поразительными рубиновыми глазами, она казалась солнечным зайчиком, случайно заскочившим в мрачный замок. Природа наградила её внешностью альбиноса, а семейная история — статусом внебрачного ребенка. Флимонт Поттер совершил единственную в жизни ошибку, когда его супруга была на восьмом месяце беременности, и девушка, с которой случилась интрижка, умерла при родах. Новорожденную малышку Эмили принесли в дом Поттеров.

В семье, разумеется, больше лелеяли Джеймса, но сам он никогда не позволял сестре чувствовать себя ущемленной. Наоборот — обожал её до беспамятства. На квиддичном поле они были непобедимы: он — неуловимый охотник, она — стремительный ловец, замечавший снитч раньше, чем тот успевал взмахнуть крыльями. Но сейчас солнце скрылось за тучами.

– Она даже не посмотрела на меня за завтраком, – уныло констатировал Джеймс, развалившись на кровати в спальне мальчиков. – Сириус, она вообще на меня не обращает внимания! Словно я пустое место!

Сириус Блэк, лениво перелистывавший журнал по квиддичу, сочувственно хмыкнул, хотя в его серых глазах плясали смешинки, скрывавшие щемящее чувство вины. Сириус относился к Эмили не просто как к сестре лучшего друга. За этой белокурой девочкой он готов был пойти в огонь, и её холод резал его не меньше, чем Джеймса.

– Ну, Сохатый, ты должен признать, что та сцена во дворе была... эпичной, – протянул Сириус. – Я до сих пор помню лицо Нюниуса. Он выглядел так, будто проглотил жабу целиком.

– Это не смешно, Бродяга! – Джеймс вскочил, взъерошив и без того беспорядочные волосы. – Она бросилась разнимать нас, а он наговорил ей гадостей! Сказал, что она белая моль, сующая нос не в свое дело, и что её доброта — обычная показуха! А когда я попытался его за это проклясть, она наорала на меня! На нас обоих!

– Это звучало как капитуляция перед здравым смыслом, – вставил Римус Люпин, не отрываясь от толстого фолианта. – Но, Джеймс, ты сам виноват. Ты перегнул палку. Отравить учебники Снейпа слизью — это детские шалости, но нападать втроем на одного на глазах у половины школы, зная, как Эмили не выносит травли... Она ведь наладила с ним хрупкое подобие мира за эти годы.

Джеймс тяжело вздохнул и рухнул обратно на подушки.

– И что теперь? Она молчит три месяца. Целых три месяца, Лунатик! Белый Кролик впервые объявила забастовку, и я схожу с ума. Простое «прости» не работает, я уже подкладывал ей записки во все карманы мантии.

– Скоро у неё день рождения, – тихо заметил Римус. – Ей исполняется восемнадцать. Как по мне, это идеальный момент помириться. Только без шутовства, Джеймс. Искренне.

– Да-да! – тут же поддакнул Питер с соседней кровати. – У неё же день рождения выпадает на такую красивую дату... Четырнадцатое февраля!

Джеймс вдруг оживился, и в его карих глазах зажегся знакомый озорной огонек, от которого у Римуса внутри всё тревожно похолодело.

– Точно! Четырнадцатое февраля! День святого Валентина и совершеннолетие моей любимой сестры! Сириус, подъем! Мы устроим для неё грандиозное перемирие. Весь Гриффиндор будет петь!

– Джеймс, нет... – попытался остановить его Люпин, предчувствуя катастрофу. – Пожалуйста, просто поговори с ней наедине.

Но Мародеры его уже не слышали.

---

Четырнадцатое февраля началось для Эмили со смутного ощущения тревоги.

Она стояла у зеркала в спальне девочек, расчесывая свои длинные, белоснежные как первый снег волосы. Глаза цвета чистейших рубинов смотрели из отражения устало. Ей не хотелось праздника. Три месяца тишины дались ей невероятно тяжело. Она скучала по Джеймсу, скучала по шуткам Сириуса, но душевная рана всё ещё ныла. В тот день у Черного озера она увидела в глазах брата слепую, неоправданную жестокость, а в словах Северуса — ядовитую злобу, перечеркнувшую все те редкие, теплые разговоры в библиотеке, ради которых она так старалась.

Когда Эмили спустилась в гостиную Гриффиндора, ее встретила неестественная тишина.

А затем грянул кошмар.

– С совершеннолетием, Белый Кролик! – взревел голос Джеймса, усиленный «Сонорусом».

Под потолок взмыли десятки зачарованных хлопушек доктора Фойерверкуса, оглушительно взрываясь красными и золотыми искрами. Огромный транспарант с кричащей надписью «ПРОСТИ СВОЕГО ИДИОТА-БРАТА И ВЫХОДИ ИЗ НОРЫ!» развернулся прямо над камином. Но хуже всего было то, что Джеймс и Сириус зачаровали хор доспехов у входа, заставив их фальшиво и громко петь нелепую песню о кающемся Олене и упрямом Кролике на мотив свадебного марша.

Вся гостиная заходилась от хохота. В воздухе летали конфетти, пахло порохом, первокурсники свистели, а в центре этого балагана стоял Джеймс с широченной ухмылкой и огромной коробкой сладостей, ожидая, что сестра сейчас бросится ему на шею.

Эмили застыла. Шум оглушал ее чувствительные уши, искры падали на мантию, а десятки глаз сверлили ее, требуя реакции на это шоу. Она не увидела раскаяния. Она увидела очередной спектакль. Ее боль, ее обиду и ее день рождения снова превратили в цирк Мародеров.

– Джеймс... – едва слышно прошептала она, но в грохоте хлопушек ее никто не услышал.

– Ну же, Эм! Мир?! – крикнул подошедший Сириус, пытаясь обнять ее за плечи.

– Оставьте меня в покое! – вдруг выкрикнула она так пронзительно, что доспехи на секунду сбились с ритма.

Слезы обожгли глаза. Эмили вывернулась из рук Сириуса, оттолкнула брата и, под ошеломленными взглядами замершей гостиной, бросилась прочь через портретный проем.

– Эмили, стой! – донесся сзади испуганный крик Джеймса, но она уже неслась по коридору, не разбирая дороги.

---

Слезы застилали взор, превращая каменные стены Хогвартса в сплошное серое пятно. Эмили бежала вверх, надеясь спрятаться в пустующих аудиториях третьего этажа, где редко кто появлялся в праздничные дни.

Завернув за угол около кабинета заклинаний, она со всего маху врезалась в кого-то, пахнущего горькими травами и сушеной полынью.

– Смотри, куда несешься, легкомысленная девчонка... – раздался холодный, резкий голос.

Эмили подняла заплаканное лицо. Перед ней стоял Северус Снейп. Его черные глаза скользнули по ее растрепанным белым волосам, мокрым щекам и замерли. На долю секунды на его бледном лице мелькнуло нечто похожее на смятение, но он тут же натянул привычную маску презрения.

– Северус... – всхлипнула она, судорожно хватая ртом воздух. В душе шевельнулась наивная, детская надежда, что хотя бы он сейчас не станет язвить. – Северус, пожалуйста... скажи, то, что ты наговорил тогда... ты ведь не думаешь так на самом деле? Я просто хотела помочь... Я думала, мы друзья.

Снейп скривил тонкие губы. Он перевел взгляд на ее дрожащие руки, а затем за его спиной послышались торопливые шаги и звонкий смех. Мимо по лестнице спускалась Лили Эванс в окружении подруг. Она даже не посмотрела в сторону темной ниши, где они стояли, но лицо Снейпа мгновенно изменилось. Вся застарелая боль, ревность и горечь вспыхнули в нем черным пламенем.

– Друзья? – процедил он, понизив голос до ядовитого шепота, в котором звенела неприкрытая жестокость. – Не строй иллюзий, Поттер. Ты носишь ту же фамилию, что и твой высокомерный братец. Вы сделаны из одного теста. Твоя фальшивая жалость мне не нужна. Единственный человек, чье мнение для меня что-то значило в этой проклятой школе, только что прошел мимо. А ты... ты просто пустая помеха. Убирайся к своим дружкам-шутам.

Слова ударили под дых. Воздух словно выкачали из легких. Эмили отшатнулась, прижав руку к груди, где сердце, казалось, раскололось на тысячи мелких, режущих осколков.

Она ничего не ответила. Лишь всхлипнула, задыхаясь от боли, развернулась и бросилась прочь — вниз, прочь от света, прочь от людей, прочь от этого треклятого праздника.

---

Ноги сами несли ее туда, где никто и никогда не стал бы ее искать. В подземелья.

Она миновала освещенные факелами коридоры около гостиной Слизерина и свернула в заброшенное северное крыло подвалов. Карты этой части замка не существовало — коридоры здесь вели в сырые тупики, старые кладовые и заброшенные лаборатории алхимиков. Здесь было холодно, пахло сырым камнем и вековой пылью, а февральский мороз просачивался сквозь щели в кладке.

Добежав до самого дальнего тупика, где сквозь узкое зарешеченное оконце под потолком едва пробивался серый зимний свет, Эмили без сил опустилась на ледяной каменный пол.

Она подтянула колени к груди, спрятала в них лицо и разрыдалась в голос. Ей казалось, что внутри нее образовалась черная дыра. Брат выставил ее на посмешище, Снейп растоптал ее искренность, а весь мир вокруг праздновал день святого Валентина, дарил валентинки и смеялся. Она замерзала. Тонкая ткань мантии совершенно не защищала от промозглого холода подземелий, зубы начали выбивать дробь, но душевный холод был в сотни раз сильнее.

В тишине коридора раздались негромкие, размеренные шаги. Они не были торопливыми, как у Джеймса, и не крались, как у Питера.

Эмили сжалась еще сильнее, надеясь раствориться в темноте, но шаги остановились прямо перед ней.

– Настоящий Белый Кролик забился в самую глубокую нору, – раздался спокойный, бархатный голос, начисто лишенный насмешки.

Эмили с трудом подняла голову. Сквозь пелену слез она различила высокую фигуру. Светлые волосы, аккуратно собранные в строгий низкий хвост, падали чуть ниже лопаток. Острые, аристократичные черты лица и удивительные глаза: один — изумрудно-зеленый, холодный и глубокий, второй — теплый, янтарно-желтый.

Уильям Милфорд. Семикурсник, староста Слизерина.

О нем в школе ходили разные слухи. Слизеринцы слушались его беспрекословно — он относился к младшим на своем факультете как строгая, но заботливая мать, от которой невозможно было скрыть ни единого проступка. С остальными факультетами он держал ровный, вежливый нейтралитет. И лишь немногие, заглядывавшие в редкие министерские реестры, знали, что этот безупречный староста был одним из семи зарегистрированных анимагов века, способным обращаться в белоснежного полярного лиса.

На первом курсе они с Эмили неожиданно много общались — двух белоголовых детей часто дразнили, и между ними возникло странное молчаливое понимание. Позже дороги разошлись: разные факультеты, ее шумная компания брата, его обязанности старосты. Но это понимание никуда не исчезло.

Уильям ничего не спрашивал. Последние три месяца весь Хогвартс следил за драмой между Поттерами, а сегодняшний грандиозный провал Джеймса в гостиной Гриффиндора уже наверняка обсуждала половина замка.

Он молча расстегнул фибулу своей мантии — тяжелой, подбитой мягким согревающим мехом, выдержанной в строгих темных тонах. Опустившись на одно колено прямо на грязный холодный пол, совершенно не заботясь о чистоте своих брюк, Уильям бережно накинул мантию на дрожащие плечи девушки,