История его служанки

Московское осеннее утро едва пробивалось сквозь тяжёлые бархатные портьеры огромного дома на Поварской, а в комнатах уже пахло свежим воском, холодным чаем и надвигающейся светской бурей. Дом графа Николая Шереметьева никогда не знал покоя, но в последние недели он превратился в настоящее ристалище для самых знатных московских матерей и их незамужних дочерей. Ещё бы: молодой герой Кавказской войны, блестящий офицер, сказочно богатый наследник, вынужденный по воле покойной графини жениться до истечения года, иначе родовое состояние перейдёт в казну.

Анна Аверина поправила простой батистовый чепец, скрывавший густые каштановые локоны, и смахнула мягкой метелкой невидимую пылинку с бронзовых часов на камине. Простое холщовое платье служанки до сих пор казалось чужим, хотя минуло уже два месяца с того проклятого вечера, когда отец вернулся из Английского клуба бледный как полотно и рухнул в кресло, признавшись, что проиграл Шереметьеву остатки их имения.

Она сама пошла к графу. Сама умоляла его о снисхождении, готовая упасть на колени. А он, окинув её странным, обжигающим взглядом из-под темных бровей, предложил неслыханное: год службы в его доме взамен на долговые расписки отца. Анна согласилась, не раздумывая, спасая честь фамилии и надеясь, что эта жертва удержит её семью от окончательного падения.

Но падение всё равно продолжалось. Вчерашнее тайное письмо от матери, Елены Авериной, жгло карман передника. Матушка писала сквозь слёзы: отец снова замкнулся, они не разговаривают неделями, их брак трещит по швам, грозя рассыпаться в прах. А младший брат, пылкий шестнадцатилетний Рома, потерял голову от соседской барышни Юленьки, чьи богатые родители уже пригрозили спустить на бедного юношу дворовых собак, если тот ещё раз появится у их кованых ворот.

«Все несчастны, – думала Анна, сжимая в пальцах шелковый платок. – И я среди них – более всех».

Но тяжелее всего было другое. Сердце предательски сжималось всякий раз, когда граф Шереметьев появлялся в гостиной. Настоящая дворянка в теле горничной, Анна должна была опускать глаза, но не могла. Николай никогда не приказывал ей грубо. Он смотрел так, будто видел сквозь холст платья её шелка и кружева, говорил замысловатыми фразами, бросал намёки, от которых кровь приливала к щекам, но ни разу открыто не назвал её желанной. А вчера… вчера он два часа кряду расточал улыбки княжне Мещерской, поправляя её упавшую шаль в прихожей прямо на глазах у Анны.

Ревность жгла изнутри, едкая и горькая, как полынь.

Целый день Анна ходила сама не своя. Её обычная весёлость, над которой по-доброму подшучивали кухарка и экономка, бесследно испарилась. Она не напевала тихих романсов, протирая зеркала в бальной зале, не шутила с лакеем Гришкой, не улыбалась коту, спавшему на подоконнике в буфетной. Её живые, выразительные глаза потускнели, губы сжались в тонкую линию. Ей казалось, что она всего лишь тень в этом роскошном доме, кукла, запертая в золоченой клетке собственных обязательств.

К сумеркам печаль сгустилась до того, что в горле стоял ком. В доме наконец воцарилась тишина: гости разъехались, парадные двери заперли.

Взяв поднос с вечерним отваром мяты и чабреца, который граф пил после ранения, Анна неслышно поднялась по дубовой лестнице на второй этаж. У дверей кабинета она помедлила, переводя дух, и осторожно постучала.

– Войдите, – раздался глухой, чуть усталый голос.

Анна переступила порог. В просторной комнате, заставленной книжными шкафами и картами военных походов, горела лишь одна лампа с зелёным абажуром. Николай сидел за массивным столом из красного дерева, расстегнув верхние пуговицы жилета, и перебирал бумаги. Он поднял голову, и его серые глаза на мгновение вспыхнули живым, цепким вниманием.

Анна приблизилась, стараясь держаться как можно более отстранённо, и поставила поднос на край стола.

– Ваш отвар, ваше сиятельство.

Николай не прикоснулся к чашке. Он откинулся на спинку кожаного кресла, внимательно наблюдая за каждым её движением.

– Вы за весь вечер не проронили ни слова, Анна Ильинична, – негромко произнёс он.

– Служанке не пристало утомлять господ пустой болтовнёй, – тихо ответила она, глядя в пол. – Вы чем-то заняты, граф? Не делаете ли вы чего-либо... важного? Быть может, я помешала и мне лучше уйти?

– Важного? – Николай усмехнулся краешком губ, и в этой усмешке скользнула знакомая тёплая ирония. – Я всего лишь разбирал брачные предложения, составленные заботливыми тетушками со всего первопрестольного града. Уверяю вас, занятие более утомительное, чем переход через горные перевалы под огнём. Но вы не ответили. Что с вами сегодня?

– Ничего, граф. Обычные заботы.

– Неправда, – он покачал головой, не сводя с неё пристального взора. – Когда весеннее солнце решает укрыться за грозовыми тучами, день в усадьбе становится невыносимо серым. Вы сегодня ходите словно тень, забывшая, что когда-то умела дарить тепло. В ваших глазах нет того огня, который обычно заставляет меня забывать о чинах и приличиях.

Анна почувствовала, как к глазам подступают горячие слёзы. Опять эти красивые, ускользающие слова. Опять намёки, за которыми прячется пустота.

– Зачем вы говорите так со мной, Николай Сергеевич? – сорвалось с её губ прежде, чем она успела прикусить язык. В голосе зазвенела накопленная за день боль и горькая обида. – Вы развлекаетесь? Вам лестно видеть, как дочь дворянина прислуживает вам, пока вы выбираете себе графиню среди тех, кто не запятнан нищетой? Княжна Мещерская наверняка умеет улыбаться гораздо изящнее, чем я!

Николай медленно поднялся из-за стола. Его фигура, высокая и статная, нависла над ней, отрезая путь к отступлению. В полумраке кабинета его взгляд стал почти пугающе глубоким.

– Вы ревнуете, Анна? – тихо спросил он, делая шаг вперёд.

– Я помню своё место! – вспыхнула она, отступая на шаг, пока спина не коснулась книжного шкафа. – И вам советую помнить о своём завещании!

– К черту завещание, – глухо произнёс граф.

Он подошёл вплотную. От него пахло дорогим табаком, морозным осенним ветром и тонким лавандовым мылом. Анна замерла, её сердце колотилось где-то у самого горла, готовое выпрыгнуть из груди.

– Неужели вы настолько слепы, милая Анна? – его голос опустился до шёпота, пальцы осторожно, едва касаясь, коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо. – Неужели вы думаете, что всё золото Москвы способно затмить сияние единственной звезды, которую я имел неосторожность впустить в свой дом? Все эти гостиные барышни кажутся мне фарфоровыми куклами рядом с живым огнём, который сжигает меня изнутри каждый раз, когда вы входите в эту комнату.

– Николай... – выдохнула она, не в силах скрыть дрожь.

Он не дал ей договорить. Его ладонь легла ей на щеку, шершавая от рукояти сабли, но удивительно нежная, и он накрыл её губы своими.

Это не было прикосновением господина к служанке. В этом поцелуе не было снисхождения. В нём клокотала долго сдерживаемая страсть, отчаянная нежность и признание, о котором он не смел кричать на балах. Анна задохнулась от неожиданности, её руки невольно поднялись и упёрлись в плотное сукно его жилета, но уже через мгновение пальцы сами собой сжались на ткани, притягивая его ближе.

Вся горечь дня, все страхи за брата Рому, за разваливающийся брак родителей, вся мучительная ревность к богатым невестам – всё растаяло без следа, сгорая в огне этого поцелуя. Николай целовал её жадно, будто пил воду после долгой жажды в пустыне, прижимая к себе так крепко, что трещал батист её чепца. Когда он наконец неохотно отстранился, его дыхание было прерывистым, а в глазах плясали темные искры.

– Никогда больше не смейте думать, что мне нужна другая, – прошептал он, касаясь губами её виска. – Ни одна из них не стоит вашего вздоха.

Анна стояла, прижавшись к нему, слушая, как бешено бьётся его сердце под тонким шелком сорочки, и впервые за долгие месяцы на её душе стало спокойно и светло.

---

На следующее утро солнце заливало коридоры шереметьевского особняка ослепительным золотом. Казалось, даже пылинки, кружившие в воздухе, танцевали под неслышную музыку.

Анна проснулась с первыми петухами, но никакой усталости не было и в помине. Внутри неё звенел тугой, радостный колокольчик. Все тревоги, мучившие её накануне, вдруг обрели простое и ясное решение: она обязательно напишет Роме, поддержит его, напомнит, что за истинную любовь стоит бороться, и помирит родителей, как только выдастся свободный выходной. Ведь если в мире есть место для такого чуда, как вчерашний вечер, значит, ничто ещё не потеряно.

Напевая под нос весёлый французский мотивчик, Анна спустилась в прачечную, а затем, вооружившись щеткой из конского волоса и мягким фланелевым лоскутом, поднялась в гардеробную комнату при графских покоях.

На деревянной стойке висел парадный сюртук Николая – темно-синий, тончайшего английского сукна, с серебряными пуговицами, на которых был выбит герб рода Шереметьевых. Именно в нём граф накануне принимал визитёров.

Анна взяла сюртук в руки, провела пальцами по широким плечам, невольно улыбаясь воспоминаниям о том, как эти плечи укрывали её вчера от всего мира. Её природное озорство и романтичный пыл вернулись сторицей.

– Ну что, господин синий сюртук, – весело пробормотала она себе под нос, придирчиво разглядывая ткань на свету. – Сегодня мы из вас выбьем всю вчерашнюю светскую пыль. И пудру княжны Мещерской заодно, чтобы следа её тут не оставалось!

Она принялась энергично и с явным удовольствием чистить рукав, выбивая мелкие соринки.

– Вы столь безжалостны к моему лучшему платью, Анна Ильинична, – раздался сзади знакомый бархатный голос, в котором звенела неприкрытая улыбка.

Анна обернулась. В дверях гардеробной стоял Николай. Он был в простой льняной рубашке с распахнутым воротом и темных брюках, взлохмаченный после сна, но невыразимо домашний и близкий. Никакого графского величия, никакого напускного холода – только мягкий, смеющийся взгляд.

Анна сделала нарочито строгий реверанс, едва сдерживая улыбку, игравшую в уголках её губ.

– Служба требует усердия, ваше сиятельство! К тому же этот бедный сюртук вчера пострадал от чрезмерного внимания московских красавиц. Я нашла на воротнике подозрительный след пудры и сочла своим долгом уничтожить улику, дабы она не компрометировала честь дома.

Николай тихо рассмеялся, шагнув в комнату.

– Неужели? Пудра? А я-то наивно полагал, что это лишь отблеск вашей вчерашней грозы, которая, к счастью, сменилась невиданной доселе ясной погодой. Вчера передо мной стояла печальная фея из старинных сказок, готовая раствориться в воздухе, а сегодня – утренний луч, который безжалостно расправляется с моим гардеробом.

– Луч выполняет свой долг по контракту, – весело парировала Анна, не прекращая чистить лацкан с удвоенным рвением. – Между прочим, сукно весьма пыльное. Если вы продолжите так часто принимать невест, мне придётся потребовать прибавки к жалованью за вредность для здоровья.

Николай подошёл совсем близко. Он не пытался её остановить, лишь скрестил руки на груди, с нескрываемым восхищением любуясь румянцем на её щеках и живым блеском в серых глазах.

– Прибавки, говорите? Боюсь, казна Шереметьевых не выдержит ваших аппетитов, Анна. Но я готов предложить вам другое соглашение.

– Какое же, граф? – она лукаво вскинула на него взгляд, продолжая взмахивать щеткой.

Николай протянул руку и аккуратно перехватил её тонкое запястье, останавливая щетку прямо у своего сердца.

– Никаких невест. Никаких приемов. Я объявлю душеприказчикам матери, что мой выбор сделан. И если мне суждено потерять всё золото мира за право назвать своей законной женой девушку, которая сейчас так старательно вычищает мой сюртук, – я сделаю это не колеблясь ни секунды.

Анна замерла. Вся её напускная весёлость на мгновение уступила место трепетному, глубокому чувству, от которого перехватило дыхание. Он снова говорил красиво, но на этот раз за его словами не было тумана. В них была твёрдость боевого офицера и нежность влюбленного мужчины.

– Граф... вы сошли с ума, – прошептала она, но пальцы её свободной руки сами потянулись к его щеке, ощущая лёгкую утреннюю щетину. – Вы потеряете состояние из-за служанки?

– Я потеряю состояние из-за Авериной, – поправил он тихо, целуя её ладонь прямо посреди гардеробной, наполненной ароматом шерсти и лаванды. – Из-за гордой, невыносимой, ревнивой дворянки, которая спасает свою семью, пока я пытаюсь спасти собственную душу. Но пока... пока вы не стали графиней Шереметьевой, продолжайте чистить сюртук. Мне нужно выглядеть безупречно, когда я поеду к вашему отцу свататься.

Анна не удержалась и звонко, счастливо рассмеялась, отбирая руку.

– Ну уж нет, Николай Сергеевич! Если вы поедете к папеньке, сюртук должен сиять так, чтобы он не посмел потребовать с вас отыгрыша в карты! Стойте смирно и не мешайте работать.

Николай покорно вытянулся в струнку, шутливо отдавая честь, а Анна, сияя ярче полуденного солнца, вернулась к своему занятию. Впереди было ещё множество трудностей: пересуды света, гнев светских матерей, долгие объяснения с семьей. Но пока щетка мерно скользила по бархатному сукну, а граф стоял рядом, не сводя с неё влюбленных глаз, Анна знала наверняка: её история только начинается, и это будет самая счастливая сказка во всей Москве.