31

Тыквы парили под заколдованным потолком Большого зала, оскалившись вырезанными гримасами, внутри которых трепетало багровое пламя. За столами гремел смех, звенели золотые кубки, разливался пряный запах запеченных яблок и корицы. Шел традиционный хэллоуинский пир. Для всех — кроме нее.

Изабелла Мрак сидела в пустом кабинете на третьем этаже подземелий. Здесь было холодно, пахло сырым камнем и вековой пылью, но этот холод был ей привычен. Она не любила толпу, не любила фальшивое веселье и уж тем более не любила праздники, где смерть превращали в балаган для первокурсников.

Тонкие пальцы задумчиво коснулись левого запястья. Прохладный серебряный ободок браслета отозвался привычной тяжестью. Memento mori. Помни о смерти. Смерть не была для нее пугалом из детских сказок; она была спутницей, шедшей по пятам с самого рождения.

Перед ней на дубовом столе лежало письмо. Без адресата на конверте, но со строчками, аккуратно выведенными ее безупречным почерком:

«Он нашел ее. Тайная комната никогда не закрывалась, профессор. Миртл Уоррен была лишь началом. Если вы читаете это, значит, цепочка замкнулась...»

Она еще не решила, отдать ли его Дамблдору сегодня ночью. Изабелла знала цену чужим тайнам. И знала, что за некоторые из них расплачиваются жизнью.

Внезапный резкий звук разрезал тишину коридора.

Это было странно. Не шорох мантии, не шаги патрульного старосты, а металлический, дребезжащий звон. Звук, совершенно чуждый замку, механический и настойчивый, словно кто-то с силой дергал медный колокольчик или... крутил диск магловского телефонного аппарата.

Изабелла нахмурилась. Она встала, плавным движением спрятав палочку в рукав идеально выглаженной мантии. Ни одна прядь не выбилась из ее строгого темного пучка. Маска холодного спокойствия легла на бледное лицо сама собой.

Она приоткрыла тяжелую дверь кабинета.

Коридор тонул в полумраке. Лишь вдалеке тускло мерцал одинокий факел. На полу, прямо посреди каменных плит, стояло маленькое серебряное зеркальце — вещица для двусторонней связи, которую обычно зачаровывали для тайных переговоров. Стекло вибрировало, и именно от него исходил этот пронзительный звон, отражаясь от сводов подземелья.

Изабелла подошла ближе, держа палочку наготове. Зеркало замолчало ровно в тот момент, когда ее тень упала на стекло.

Поверхность подернулась дымкой, и из нее раздался голос. Низкий, бархатный, но искаженный заглушающей магией так, что определить говорящего было почти невозможно. В нем слышался металлический скрежет и леденящая вежливость.

– Здравствуй, Изабелла.

Она не дрогнула. Лишь поджала губы, вглядываясь в темные углы коридора.

– Кто говорит?

– Назовем это праздничной шуткой, – отозвался голос из зеркала. Звук казался объемным, будто говорящий стоял сразу со всех сторон. – Все в зале веселятся. Но ты ведь не любишь праздники, правда? Ты предпочитаешь общество призраков. Или... мертвецов.

– Если это кто-то из семикурсников пытается изобразить остроумие, советую прекратить, – холодно произнесла Изабелла, и ее серые глаза сузились. – Снятие баллов — меньшее, что вас ждет.

Тихий смешок на том конце заставил воздух вокруг зеркала покрыться тонкой коркой инея.

– Всегда такая строгая. Всегда безупречная староста Мрак. Скажи мне, Изабелла... Какая твоя любимая страшная история?

Изабелла не ответила сразу. Ее острый ум лихорадочно анализировал обстановку. Кабинеты заперты. До Большого зала — четыре пролета вверх. Портреты в этом крыле спали, заколдованные чьей-то сильной рукой. Это не было невинной шалостью.

– Я не читаю сказок, – ровно ответила она. – Реальность гораздо страшнее.

– О, ты абсолютно права, – протянул голос с нескрываемым наслаждением. – Реальность куда более жестока. В ней есть правила. Ты ведь знаешь правила историй о чудовищах, Изабелла?

– Просвети меня.

– Правило первое: никогда не оставайся одна в темном коридоре, пока все остальные заняты пиром. Правило второе: никогда не думай, что замок защитит тебя, если убийца уже внутри. И третье, самое главное... – голос сделал паузу, став почти вкрадчивым, – никогда не суй свой красивый нос в тайны, которые тебе не по зубам.

Сердце Изабеллы пропустило удар, но внешне она осталась гранитной статуей.

– Ты о Миртл.

– О, девочка с вечно заплаканными глазами? Она была досадной случайностью. Всего лишь грязнокровка, не оказавшаяся в нужном месте в нужное время, – в голосе сквозило ледяное пренебрежение. – Но ты, Изабелла... Ты ведь чистокровная. Умная. Гордая. Ты знала, кто открыл Комнату. Ты нашла след змеи. И что ты сделала? Ты написала письмо.

Изабелла резко обернулась назад, к двери кабинета.

Дверь была распахнута настежь. Стол, на котором секунду назад лежал пергамент, был пуст.

– Ищешь это? – насмешливо спросило зеркало.

Зеркальная гладь вспыхнула и раскололась на сотни мелких осколков, с сухим звоном осыпавшись на каменный пол. Звон затих. Наступила абсолютная, гробовая тишина.

Изабелла медленно выдохнула. Ее палочка смотрела вперед.

– Выходи, Том.

Из тени арочного свода, шагах в десяти от нее, отделился силуэт.

Он не был похож на идеального старосту школы Тома Реддла. Фигура была укутана в длинную, глухую черную мантию, капюшон которой скрывал волосы. Но самым жутким было лицо: его закрывала фарфоровая белая маска с искаженным, словно в беззвучном крике, ртом и пустыми черными глазницами. Жуткое подобие черепа, насмешка над живым человеком — идеальный хэллоуинский кошмар, пришедший из магловских легенд о безликих резниках.

– Ты разочаровываешь меня, – раздался из-под маски знакомый, теперь уже ничем не скрываемый голос Реддла. – Ты даже не закричала.

– Кричат те, кто надеется на помощь, – ответила Изабелла. Ее голос не дрожал, хотя внутри все сжалось в тугой ледяной узел. – Я знаю, что никто не придет. Ты наложил Заглушающие чары на весь этаж.

– Аналитический ум. За это я всегда тебя выделял, – фигура в маске сделала медленный шаг вперед. Под полами мантии блеснула не только палочка, но и длинное, хищное лезвие ритуального серебряного кинжала. – Ты видела меня насквозь. Дольше и лучше, чем кто-либо другой в этой школе. Дамблдор лишь подозревает, а ты — знала наверняка.

– И именно поэтому я должна умереть? – она отступила на полшага, выверяя дистанцию для дуэли.

– Ты должна умереть, потому что ты угроза. А еще... – фигура наклонила голову набок, и маска застыла в гротескном выражении вечной муки, – сегодня Хэллоуин, Изабелла. Ночь, когда стираются грани. Разве не поэтично? В замке бродит монстр из Комнаты. Все поверят, что чудовище настигло еще одну жертву. Следы когтей, разорванное горло... Никаких свидетелей.

– Слизеринец, убивающий чистокровную кинжалом, как жалкий магловский маньяк? – с презрительной усмешкой бросила она, пытаясь выиграть секунду. – Как низко ты пал, Том. Твоя кровь бродяги все-таки берет верх?

Воздух вокруг них зазвенел от немой ярости. Реддл не терпел упоминаний о своем происхождении.

– Бомбарда! – выкрикнула Изабелла, не тратя больше ни мгновения на разговоры.

Вспышка заклинания сорвалась с ее палочки, целясь в стену над головой Реддла, чтобы обрушить на него град каменных обломков. Но Том был быстрее. Он не просто отразил удар небрежным движением запястья — он исчез, смазавшись в воздухе, словно чернильное пятно.

Осколки камней с грохотом упали на пол.

Изабелла резко развернулась на сто восемьдесят градусов.

– Экспеллиармус!

Красный луч разрезал темноту, но Реддл уже стоял прямо перед ней. Его рука в черной перчатке перехватила ее запястье железной хваткой, выворачивая сустав с такой силой, что кости хрустнули. Палочка Изабеллы с глухим стуком покатилась по плитам.

Она попыталась ударить его свободной рукой, целясь ногтями в прорези маски, но Том легко уклонился, толкнув ее назад. Изабелла с силой ударилась спиной о холодную стену. Дыхание перехватило.

Она подняла глаза. Перед ней стоял кошмар во плоти. Белая маска склонилась к ее лицу, и сквозь прорези блеснули темные, абсолютно безумные в своей холодности глаза.

– Ты нарушила еще одно правило, – прошептал он ей на ухо, прижимая ее к стене предплечьем. Лезвие кинжала мягко коснулось бледной кожи ее шеи, прямо над ключицей. – Жертва никогда не должна злить охотника.

Изабелла часто задышала, чувствуя, как острая сталь оставляет первую тонкую алую царапину. Капля крови скользнула вниз, пачкая воротник белоснежной рубашки. Но даже сейчас в ее серо-голубых глазах не было слез. Был только холодный, стальной вызов.

Она медленно подняла левую руку и кончиками пальцев коснулась фарфора его маски.

– Сними ее, – тихо сказала она. – Если ты собираешься убить меня... имей смелость смотреть мне в глаза своим настоящим лицом, чудовище.

Секунду он медлил. Затем, словно уступая ее последней просьбе ради собственного тщеславия, Том свободной рукой стянул маску и отбросил ее в сторону. Она со звоном отскочила от камней.

Его лицо было пугающе красивым. Ни капли пота, ни одной выбившейся волнистой темной пряди. Идеальные черты, фарфоровая кожа и черные глаза, в которых не осталось ничего человеческого. На тонких губах играла едва заметная, жестокая полуулыбка.

– Так лучше? – спросил он мягко.

– Гораздо, – ее губы дрогнули в ответной, слабой улыбке. Пальцы соскользнули с его плеча и нащупали браслет на собственном запястье. Серебро было обжигающе холодным. – Ты думаешь, что победил. Ты думаешь, что сможешь спрятаться от смерти, Том. Разрезая души, убивая в темноте, прячась за масками.

Его брови слегка дрогнули. Слово «смерть» всегда хлестало его больнее любого проклятия.

– Я покорю ее, – прошипел он, и лезвие глубже вонзилось в ее кожу. – Я стану тем, кого она не посмеет коснуться. Я буду жить вечно. А ты... ты сгниешь в этой земле до рассвета.

– Нет, – Изабелла посмотрела прямо в эти черные провалы его глаз, не моргая, собирая последние силы. – Смерть уже дышит тебе в затылок. Ты боишься ее больше всего на свете. Каждую секунду. Каждую ночь. Ты строишь замки из трупов, чтобы отгородиться от нее, но она придет за тобой. И ты будешь молить о пощаде так, как я никогда не стану.

В глазах Тома вспыхнуло чистое бешенство. Маска ледяного самоконтроля дала трещину.

– Замолчи.

– Memento mori, Том, – прошептала она одними губами.

Сталь вошла под ребра быстро, резко и безжалостно.

Боль обожгла ее огнем, выбивая воздух из легких. Изабелла судорожно вздохнула, ее пальцы судорожно вцепились в ткань его мантии, оставляя на темном сукне алые следы. Том подался вперед, прижимая ее к стене своим телом, чувствуя, как затихает бешеный ритм ее сердца. Кинжал провернулся в ране — точный, анатомически выверенный удар хирурга или палача.

В глазах Изабеллы потемнело. Своды коридора поплыли, факелы вдалеке превратились в смазанные багровые полосы. Боль отступала, уступая место странной, всепоглощающей легкости, словно тяжелая ноша, которую она несла все эти годы, наконец упала с плеч.

Она больше не держала маску. Ей больше не нужно было быть идеальной.

Том медленно вытащил кинжал. Тело Изабеллы безвольно соскользнуло вниз по каменной стене, оставив на сером граните темную вертикальную полосу. Она опустилась на пол, голова запрокинулась, темные волосы рассыпались по плечам, освобождаясь из строгого пучка.

Серебряный браслет на ее руке тускло блеснул в последний раз. Ее серо-голубые глаза остекленели, уставившись в пустой потолок подземелий, на котором не было видно праздничных огней.

Том стоял над ней, тяжело дыша. Его темные глаза сканировали тело, ища хоть малейший признак жизни. Ничего. Только тишина и кровь, медленно растекающаяся по холодным камням.

Он достал из кармана шелковый платок и методично, палец за пальцем, стер кровь с серебряного лезвия. Затем поднял с пола белую маску, спрятал ее под мантию и взмахом палочки сжег пергамент с неотосланным письмом, развеяв пепел по ветру.

Поправив идеальный галстук и стряхнув невидимую пылинку с манжеты, Реддл повернулся спиной к телу и пошел прочь по коридору.

Наверху, в Большом зале, все еще гремела музыка, смеялись студенты и догорали хэллоуинские тыквы. До конца пира оставалось еще полчаса — более чем достаточно, чтобы идеальный староста школы Том Реддл занял свое законное место за столом, с легкой вежливой улыбкой принимая поздравления с праздником.