Принцесса Дикого

Сухой треск ломающегося дерева до сих пор стоял в ушах, заглушая даже бешеный, отчаянный стук собственного сердца.

Карета принцессы Алейны лежала накрест в канаве, словно поверженный зверь. Одно из тяжелых кованых колес было намертво расщеплено толстым бревном, предательски подброшенным поперек лесной тропы. Нападавшие действовали с дьявольской точностью. Ни криков, ни звона стали, ни предупреждающих возгласов — лишь три глухих, свистящих звука разрезаемого воздуха, и трое лучших воинов личной гвардии хана осели на землю, не успев даже обнажить сабли. Стрелы с черным оперением вонзились прямо в их сердца.

Алейна помнила этот миг с леденящей душу четкостью: как зажала рот обеими ладонями, чтобы не закричать, как забилась в угол бархатного сиденья, ожидая, что следующая стрела пробьет тонкую резную дверцу кареты.

Но наступила тишина. Мертвая, противоестественная тишина древнего леса.

Никто не подошел к повозке. Никто не потребовал золота или драгоценностей. Словно единственной целью безжалостных стрелков было уничтожить ее защитников и оставить юную дочь Востока одну посреди чужой, враждебной чащи, на произвол надвигающейся ночи и диких зверей.

Дрожащими пальцами Алейна толкнула перекосившуюся дверцу и ступила на землю. Сгущались синие сумерки. Ледяной осенний ветер тут же безжалостно хлестнул ее по щекам, заставив сжаться и обхватить себя руками. На ней было платье из тяжелого темно-бордового королевского шелка — роскошный наряд, приличествующий принцессе великой империи, но совершенно бесполезный против пронизывающего холода северных земель. Подол задевал пожухлую траву и сухие ветви, цеплялся за колючки, пачкаясь во влажной земле.

Взглянув на застывшие тела своих защитников, Алейна судорожно сглотнула подступившую к горлу тошноту. Ее прекрасное лицо побледнело, а темные, как южная полночь, глаза наполнились влагой. Она не могла оставаться здесь. Если убийцы вернутся, ее ждет смерть или нечто худшее.

Подхватив длинные юбки, принцесса наугад бросилась вглубь леса, туда, где сквозь плотную стену сосен и вековых дубов едва заметно пробивалось слабое мерцание огня.

Тонкие туфли скользили по влажному мху. Ветер путал ее длинные, цвета горького шоколада волосы, выбивая шелковистые пряди из сложной прически. Она бежала, задыхаясь от паники, пока запах хвои не сменился запахом дыма, жареного мяса, дегтя и оружейного масла.

Тропинка вывела ее к гребню пологого холма, и Алейна замерла, спрятавшись за широким стволом старого вяза.

Внизу, в лощине, раскинулся лагерь. Но это были не охотники и не мирные путники. Бесчисленные белые и серые холщовые шатры, ряды стреноженных вороных и гнедых коней, треск десятков сторожевых костров и стяги с чужими, ненавистными гербами, полощущимися на ветру. Греки. Солдаты заклятого врага, с которым империя ее отца вела бесконечную, кровопролитную войну за границы, веру и древнюю славу.

Алейна судорожно выдохнула, чувствуя, как холод сковывает ее изнутри. Она вышла прямо в пасть к хищникам.

Однако выбора не оставалось. Возвращаться в темный лес к мертвецам значило верную гибель от переохлаждения или зубов волков. Здесь же… здесь была хотя бы иллюзия спасения, возможность укрыться, переждать ночь и найти лошадь на рассвете.

Пригнувшись, принцесса стала медленно спускаться по каменистому склону. Ей повезло: лагерь погружался в сон, часовые сменялись, а резкий ветер заглушал шорох ее шагов. Она скользнула мимо обозных телег, держась в густых тенях. Внезапно впереди послышались тяжелые шаги и гортанная чужая речь. Двое офицеров в расшитых серебром темно-синих мундирах неспешно шли прямо по дорожке между палатками.

Сердце Алейны пропустило удар. Она метнулась в сторону и вжалась спиной в холодную, высеченную из дикого камня колонну какого-то древнего полуразрушенного святилища, на территории которого греки разбили свой штаб. Камень обжигал холодом даже сквозь шелк платья. Она закрыла глаза и затаила дыхание, боясь, что белое облачко пара выдаст ее присутствие.

– …командир требует полной готовности к рассвету, – донесся до нее низкий, грубый голос одного из мужчин на певучем греческом. – Если разведка подтвердит данные, мы ударим в самое сердце их гарнизона.

– С Диким лучше не спорить, – отозвался второй, нервно усмехнувшись. – Этот дьявол чует кровь за десять миль. Пошли, проверим посты на восточной границе.

Шаги удалились, затихнув в гуле лагерных звуков.

Алейна перевела дух, но в этот же миг со стороны коновязи донесся собачий лай. Паника вновь захлестнула разум. Не помня себя от ужаса, принцесса бросилась к ближайшему крупному шатру, стоявшему чуть поодаль от остальных, у подножия холма. Полог шатра был слегка приоткрыт. Юркнув внутрь, она опустила плотную ткань и прижалась к ней лбом, жадно глотая воздух.

Внутри было тепло и пахло иначе, чем в остальном лагере: морозным воздухом, выделанной кожей, крепким табаком и странным, горьковатым ароматом полыни. Свет сюда проникал лишь от нескольких догорающих свечей на массивном дубовом столе.

Когда зрение привыкло к полумраку, Алейна осторожно осмотрелась. Ее брови нахмурились. Это не было жилище простого пехотинца. Пространство было огромным, функциональным и суровым. Никакой лишней роскоши, но каждая вещь дышала неоспоримой силой. На столе лежали развернутые карты с отметками на ее родном языке, рядом высились стопки донесений, стоял тяжелый серебряный кубок и лежала обнаженная сталь — длинный греческий клинок тончайшей работы. В углу покоилась простая походная постель, укрытая медвежьей шкурой, а на деревянных подставках висели пластинчатые доспехи со следами свежих вмятин от ятаганов.

«Палатка командира…» – с леденящим ужасом осознала девушка.

Она забралась в самое сердце вражеского логова. Если ее обнаружат здесь, дочь великого османского хана станет самым ценным трофеем во всей этой проклятой войне. Ее выставят на посмешище, закуют в кандалы, сломают…

Алейна сделала осторожный шаг назад, намереваясь выскользнуть наружу в темноту, пока хозяин шатра не вернулся. Она сделала еще шаг, подол шелкового платья едва слышно зашуршал…

И вдруг ее спина уперлась во что-то непреодолимо твердое.

Она замерла. Это была не холщовая стена палатки и не деревянная опора. Это было человеческое тело — широкое, высокое, источающее обжигающий жар.

За ее правым ухом, в самую макушку, шумно и тяжело скользнуло горячее дыхание. Тень, упавшая от массивной фигуры, полностью накрыла ее хрупкий силуэт. Воздух вокруг словно сгустился, превратился в расплавленный свинец. Алейна окаменела. Ее пересохшие пухлые губы невольно приоткрылись, но крик застрял в горле, скованный первобытным страхом.

Ни один солдат в лагере не мог подойти столь бесшумно. Ни один зверь не умел так подкрадываться к добыче.

– Какая интересная гостья, – раздался над ее головой низкий, хрипловатый голос. Греческий язык звучал в его устах не мягко, а как скрежет меча о щит — властно, холодно, без единой ноты удивления. – И как же ты прошла мимо моих дозоров, птичка?

Медленно, с леденящим душу спокойствием, широкая мужская ладонь в жесткой кожаной перчатке легла ей на плечо. Пальцы сжались — не причиняя сильной боли, но так неотвратимо, что Алейна поняла: любая попытка вырваться закончится сломанными костями.

– Повернись, – приказал он тихо. В этом шепоте звенела абсолютная, не знающая сомнений власть.

Алейна сжала кулаки, вонзая ногти в ладони. Гордость — древняя, неистребимая кровь ханов, веками правивших Востоком, — вспыхнула внутри нее, вытесняя липкий ужас. Она не покажет слабости перед неверным. Она не станет молить о пощаде.

Она медленно развернулась лицом к мужчине и подняла подбородок.

И в тот же миг ее дыхание окончательно перехватило.

Перед ней стоял Костас Демас. Она никогда не видела его лично, но знала это имя так же хорошо, как имена собственных братьев. О нем шептались у костров ее соплеменники, им пугали непослушных детей в приграничных деревнях. Лучший воин греческого королевства, непревзойденный стратег, чье имя приводило в трепет генералов и внушало благоговение самому королю. Человек, прозванный за свою беспощадность и звериную ярость в бою «Диким».

Он был огромен. Высокий, с широченными плечами и мощной грудью, обтянутой простым темным поддоспешником. Короткие светлые волосы были взъерошены ветром, а черты лица казались высеченными из мрамора — резкие скулы, прямой с горбинкой нос, тонкий шрам, рассекающий левую бровь. Но страшнее всего были его глаза. Темно-синие, цвета бушующего ночного океана, они смотрели на нее без тени усталости — оценивающе, остро, проникая под кожу.

Костас опустил взгляд, скользя им по ее фигуре.

Он ожидал увидеть шпиона, подосланного наемника с кинжалом за пазухой или заблудившуюся маркитантку. Но перед ним стояло видение, которому не было места среди грязи и крови военного лагеря.

Миниатюрная, хрупкая, едва достающая ему до груди. Лицо, подобное лику ангела, сошедшего с древних фресок, но исполненное восточной, пьянящей прелести. Нежная смуглая кожа, аккуратный вздернутый носик, трепещущие, длинные и густые ресницы, обрамляющие огромные темно-карие глаза, в которых сейчас пылал пожар из страха и непокорности. А эти губы — пухлые, чувственные, сейчас слегка приоткрытые и дрожащие от холода…

Ее платье из бордового шелка, испачканное у подола, и тончайшая золотая вышивка на рукавах говорили без слов. Это не была служанка. Это была госпожа. Чистокровная породистая кобылица из самого сердца вражеской империи.

Молчание между ними затянулось, становясь почти осязаемым. Пламя свечи на столе метнулось в сторону от сквозняка, отбрасывая причудливые тени на их лица.

Костас медленно снял перчатку с правой руки и бросил ее на стол. Его пальцы, огрубевшие от рукояти меча, протянулись вперед. Алейна инстинктивно отшатнулась, но позади был лишь край стола. Она уперлась в него бедром, гневно сверкнув глазами.

– Не смей прикасаться ко мне, – процедила она на чистейшем греческом, хотя голос предательски дрогнул на последнем слоге. – Знай свое место, солдат!

На жестких губах Костаса появилась медленная, хищная усмешка. Вместо того чтобы разозлиться на дерзость, он, казалось, получил искреннее удовольствие.

– Мое место? – переспросил он, делая шаг вперед и окончательно загоняя ее в ловушку между собой и столом. Теперь она чувствовала жар его тела каждой клеточкой. – Ты стоишь в моем шатре. Посреди моего лагеря. На земле, которую я отвоевал у твоих братьев неделю назад. И ты смеешь указывать мне мое место, девочка?

– Я не «девочка», – гордо вскинула голову Алейна, превозмогая бешеный трепет в груди. – Я Алейна Шах кызы, дочь верховного хана! Если хотя бы один волос упадет с моей головы, мой отец сотрет твою армию в порошок, а твои кости бросит псам!

Костас замер. В его темно-синих глазах мелькнула молния.

Принцесса. Сама жемчужина османского двора. Слухи о ее невероятной красоте ходили далеко за пределами восточных земель, но Демас всегда считал россказни поэтов пустым бахвальством. Теперь же, глядя на то, как гневно вздымается ее грудь под тонким шелком, как пылают ее щеки, он понимал: поэты были слепцами. Никакие слова не могли передать того огня, что таился в этой миниатюрной дерзкой бунтарке.

Его рука все же поднялась. Грубые, мозолистые пальцы воина коснулись ее нежного подбородка, слегка приподнимая его вверх. Кожа принцессы была мягче лепестков розы и холоднее горного ручья. Алейна попыталась отвернуться, дернула головой, но хватка Костаса была железной — мягкой, но нерушимой.

– Значит, царственная кровь, – прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто такое, от чего у Алейны по спине побежали мурашки. Это было не высокомерие командира, взявшего ценного заложника. Это было чувство собственника, нашедшего то, что искал всю жизнь. – Твоя стража мертва?

– Что?.. – она растерялась от неожиданности вопроса.

– Колеса сломаны, охрана перебита стрелами без оперения или с черными перьями? – уточнил он равнодушно, не отводя взгляда от ее расширившихся зрачков.

– Откуда… откуда ты знаешь? – выдохнула она, забыв о своей надменности. – Это твои люди?! Вы устроили засаду?!

– Мои люди не прячутся по кустам, как шакалы, и не стреляют в спину троим всадникам из засады, – холодно отрезал Костас. – Мы убиваем в открытом бою. Это работа ваших собственных предателей, принцесса. Кто-то из окружения твоего драгоценного отца очень хотел, чтобы ты исчезла в этих лесах. Навсегда.

Слова Дикого ударили ее больнее любого клинка. Предательство. Мысль, которую она гнала от себя с момента крушения кареты, обрела уродливую форму истины. Никто на границе не знал о ее маршруте, кроме визиря и ближнего круга…

Пока Алейна пыталась справиться с оглушительной правдой, Костас продолжал изучать ее. Он смотрел в глубину ее темных шоколадных глаз, видел в них смесь первобытного ужаса, гордости, растерянности и той несломленной искры, которую он никогда прежде не встречал в женщинах. Большинство пленников падали перед ним на колени, молили о пощаде, дрожали от одного его взгляда.

Эта же девчонка стояла, едва живая от холода и страха, но в ее взгляде горело пламя, способное испепелить целый мир.

И в эту секунду внутри Костаса Демаса что-то переломилось.

Он вел эту войну не ради золота и даже не ради славы короля. Он сражался, потому что война была его единственной стихией, его домом, его естеством. Он презирал слабость, презирал притворство и считал любовь уделом глупцов и трусов. Но сейчас, глядя на принцессу врагов, стоящую в полумраке его шатра, он ощутил незнакомый, дикий, всепоглощающий голод.

Она пришла сама. Судьба бросила ее прямо в его руки.

– Твоя карета разбита, – заговорил он медленно, и его пальцы скользнули с ее подбородка на шею, ощущая, как бешено бьется жилка под тонкой кожей. – Твои люди гниют в овраге. Твоя семья далеко, а те, кому ты доверяла, предали тебя на растерзание волкам.

– Ты… ты отпустишь меня? – спросила она тихо, ненавидя себя за эту секундную надежду в голосе. – Если ты благородный воин, назови выкуп. Мой отец заплатит столько золота, сколько весит этот шатер!

Костас склонился ближе. Его лицо оказалось в считанных дюймах от ее лица. Алейна почувствовала его дыхание — горячее, пьянящее, опасное. Его синие глаза потемнели, став почти черными.

– Мне плевать на золото твоего хана, Алейна, – произнес он ее имя так плавно и тяжело, словно пробовал на вкус запретное вино.

– Тогда чего ты хочешь? – выдохнула она, задыхаясь от близости его могучего тела.

Костас не ответил сразу. Он лишь медленно опустил ладонь на ее талию, прижимая хрупкую принцессу вплотную к себе, так, что между ними не осталось даже полоски воздуха. Он чувствовал дрожь ее тела, биение ее сердца, вторящее его собственному ритму.

Увидеть Костаса Демаса стало началом самого страшного кошмара в ее жизни. Она поняла это по тому, как потемнел его взгляд, как сжались его челюсти, как изменился сам воздух вокруг них.

Потому что стоило Дикому увидеть ее, стоило заглянуть в бездонную глубину ее раненых, гордых глаз, и он понял раз и навсегда.

Он не отдаст ее хану. Не отдаст королю. Не обменяет на мирные договоры и не продаст за горы сокровищ.

Он не отпустит ее.

Никогда.