Страшная жизнь

Жара в Пристани Лотоса в этот сезон стояла удушливая, влажная, пропитанная ароматом цветущих кувшинок и речного ила. Прежде Вэй Усянь любил эти дни: он сбрасывал верхние одежды, нырял в мутные теплые заводи, воровал незрелые семена лотоса и дразнил Цзян Чэна до тех пор, пока тот не начинал угрожать спустить на него собак.

Теперь всё было иначе.

Вэй Усянь стоял перед тусклым бронзовым зеркалом в глубине своих покоев. Ставни были плотно закрыты, отсекая солнечные лучи и чужие любопытные взгляды. В полумраке его бледная кожа казалась почти серой, мертвенной — отголосок трех месяцев, проведенных на Могильных Курганах. Но страшнее всего было не лицо с запавшими щеками и лихорадочно блестящими серыми глазами.

Страшнее было то, что находилось ниже.

Вэй Усянь медленно развязал широкий пояс. Тёмные, просторные ханьфу, сшитые так, чтобы скрадывать любые очертания тела, соскользнули с плеч, обнажая живот. Округлившийся, явный, уже не поддающийся никаким утяжкам. Срок подходил к шестому месяцу. Плод внутри двигался — тяжело, лениво, словно насыщаясь не материнской светлой ци, которой у Вэй Усяня больше не было, а темной энергией, струящейся по его искалеченным меридианам.

Он стиснул зубы так, что заболела челюсть, и отвел взгляд от зеркала.

Но от запаха уйти было невозможно.

Омегам клана заклинателей запрещалось владеть мечом и ступать на тропу бессмертия. С самого детства дядя Цзян скрывал его сущность, глуша природный аромат лотосового вина горькими травами и особыми талисманами. Об этой тайне знали лишь четверо: Цзян Фэнмянь, мадам Юй, Цзян Чэн и шицзе. Никто за пределами Пристани Лотоса не смел даже заподозрить, что первый ученик ордена Юньмэн Цзян, дерзкий и непревзойденный мечник, подчиняется законам омежьей природы.

Теперь же скрывать было нечего. Его собственный запах был растоптан, раздавлен и осквернен.

От Вэй Усяня пахло гарью, гнилой болотной водой и чужими, омерзительными альфами.

Он коснулся пальцами собственной шеи, где воротник больше не мог скрыть уродливые рубцы. Там не было единой метки истинного союза. Кожа на загривке представляла собой месиво из рваных шрамов. Вэнь Чао и его приспешники не заботились о ритуалах. Перед тем как сбросить его в бездну Луаньцзан, они брали его грязно, грубо, толпой, стремясь не просто подчинить, а уничтожить его естество. Они клеймили его зубами по очереди, перекрывая метки друг друга, изливая в него свое семя, смешанное с ядом их презрения, уверенные, что оставляют умирать сломанную игрушку.

Но он не сдох. Он выкарабкался со дна могильника, сжимая в руках Чэньцин. И принес в себе это.

Дверь тихо скрипнула. Вэй Усянь молниеносно запахнул халат, накинул пояс и схватился за флейту на столике. Сердце глухо и болезненно ударилось о ребра.

– А-Сянь?

Голос был мягким, как лепесток лотоса, опустившийся на воду. Напряжение в плечах Вэй Усяня чуть спало, но внутри всё равно всё сжалось от стыда.

В комнату вошла Цзян Яньли. В руках она держала деревянный поднос, от которого поднимался знакомый, спасительный пар. Суп из свиных ребрышек и корней лотоса.

– Шицзе, – Вэй Усянь выдавил из себя свою привычную, мальчишескую улыбку, от которой теперь веяло чем-то надломленным. – Ты снова балуешь меня. Я же говорил, что сам могу прийти на кухню.

Яньли поставила поднос на низкий столик и повернулась к нему. В ее глазах не было страха перед темным заклинателем, державшим в страхе весь Цишань. Не было брезгливости. В них плескалась лишь бездонная, разрывающая сердце скорбь.

– Ты целый день не выходишь, – тихо произнесла она, подходя ближе. – А-Чэн сказал, что на совете старейшин тебе стало нехорошо.

– Просто духота, шицзе. В Юньмэне нынче слишком жарко, – легкомысленно бросил он, пряча руки в широких рукавах. – К тому же, эти старики говорят так долго и занудно, что у любого закружится голова.

Яньли не улыбнулась в ответ. Она подошла вплотную. Ее собственный мягкий, успокаивающий омежий аромат — свежий лотос после дождя — попытался окутать Вэй Усяня, но тут же натолкнулся на тяжелую, удушливую вонь чужих альф, въевшуюся в его поры, и горький смрад темной энергии. Яньли не отстранилась. Она лишь едва заметно дрогнула, когда ее тонкая ладонь осторожно, почти невесомо легла на его живот, скрытый слоями черного шелка.

Вэй Усянь замер. Дыхание перехватило.

– А-Сянь... – прошептала она, и в ее голосе зазвенели слезы. – Он снова толкнулся?

Вэй Усянь закрыл глаза, не в силах вынести ее взгляда. Она поняла всё первой — еще месяц назад, когда он только вернулся, когда его тошнило кровью и желчью по утрам, когда он не подпускал к себе лекарей и кутался в бесформенные плащи.

– Шицзе, не надо, – глухо выдавил он. – Не трогай. Это... это грязь.

– Это не грязь, – с внезапной, несвойственной ей твердостью отозвалась Яньли, хотя по ее щеке скатилась одинокая прозрачная капля. – Это ты, А-Сянь. Ты жив. Ты вернулся к нам.

– Я должен был сжечь его еще там, на горе, – пробормотал он, глядя в темный угол комнаты. Голос его сорвался, в нем прорезались хриплые ноты безумия с Могильных Курганов. – Вытравить травами, вырвать темной ци... Но я не мог. Без золотого ядра... если бы я попытался избавиться от него темной энергией, это разорвало бы мои меридианы изнутри. Я бы сдох раньше, чем отомстил за Дядю Цзян. За орден. За всё.

Яньли не стала спрашивать, почему у него нет ядра — он так и не открыл им правду о передаче ци Цзян Чэну, списав всё на пытки Вэней. Но то, кто именно сотворил с ним это, она понимала без слов. Тело Вэй Усяня кричало об этом через удушающий смрад альф из Цишань.

– Кто это сделал, А-Сянь? – едва слышно спросила она, гладя сквозь ткань его напряженный живот. – Кто именно?

– Какая разница? – оскалился он в приступе сухой, бессильной ярости. – Вэнь Чао уже мертв. Вэнь Чжулю мертв. Их кости сгнили. Все они сдохли, шицзе. Все до единого. Я заставил их жрать собственную плоть. Но эта тварь... она осталась внутри.

В этот момент створка двери с грохотом распахнулась, впуская в комнату порыв душного вечернего ветра и тяжелый шаг.

– О ком ты говоришь, Вэй Усянь?!

На пороге стоял Цзян Чэн. Саньду на его поясе мелко вибрировал, а в фиолетовых глазах бушевала буря. За его спиной сгустились сумерки, и воздух в комнате мгновенно наэлектризовался от присутствия молодого главы клана — альфы, чья природная ярость сейчас подогревалась диким, мучительным бессилием.

– А-Чэн, успокойся, – быстро сказала Яньли, заслоняя собой Вэй Усяня.

– Успокоиться?! – рявкнул Цзян Чэн, делая широкий шаг вперед. От запаха, исходившего от шисюна, его собственное альфье нутро выворачивало наизнанку. Инстинкты требовали разорвать чужаков, посмевших осквернить омегу его стаи, но рвать было некого — виновные уже обратились в прах. – Ты скрываешь это уже сколько месяцев?! Думаешь, я слепой? Думаешь, я не чую эту псарню, которой от тебя несет за десять ли?! Весь совет гудит! Все заклинатели в лагере шепчутся, что Вэй Усянь сошел с ума, что от него смердит чужими альфами, как от портовой шлюхи!

– Цзян Ваньинь! – раздался резкий, ледяной голос из коридора.

Цзян Чэн осекся и отступил в сторону.

В комнату вошла мадам Юй.

Пурпурные шелка колыхались при каждом ее шаге, на пальце мерцало багровыми искрами кольцо Цзыдяня. Юй Цзыюань пережила бойню, выстояла, сохранила железную хватку над возрождающейся Пристанью Лотоса. Но сейчас ее тонкое, красивое лицо было искажено гримасой такого высокомерного отвращения и затаенной боли, что воздух в комнате, казалось, похолодел на несколько градусов.

Она остановилась посреди покоев, смерив Вэй Усяня тяжелым, пронизывающим взглядом с ног до головы. Ее взгляд на мгновение задержался на его шее, затем опустился на скрытый халатом живот.

– Позор, – процедила она сквозь зубы. Каждое слово падало, как удар хлыста. – Сын слуги остался верен своей породе. Мало того, что ты растерял все остатки благопристойности со своим темным колдовством... Ты позволил собакам Вэнь использовать себя как суку.

– Матушка! – вскрикнула Яньли, ее лицо побелело.

– Молчи, Яньли! – оборвала ее госпожа Юй, не отводя глаз от Вэй Усяня. – Ты защищаешь его, а он навлек на Юньмэн Цзян такое бесчестие, которое не смыть и сотней побед! Мы ведем войну! Мы стоим во главе Союза против Цишань Вэнь! И главный боевой заклинатель нашего клана, великий Старейшина Илин, ходит по лагерю, раздувшись от выродка наших врагов!

Вэй Усянь стоял неподвижно. Пальцы, сжимавшие флейту, побелели до синевы. Он не опустил головы, глядя прямо в глаза Хозяйке Южного Пика. Черная ци заструилась вокруг его рукавов, откликаясь на бурю унижения и гнева, закипавшую в груди.

– Мадам Юй, – тихо, с пугающим спокойствием произнес он. – Можете называть меня как угодно. Можете приказать Цзыдяню содрать с меня кожу. Но не смейте говорить, что я позволил им.

Цзыдянь на руке мадам Юй треснул яркой, злой искрой.

– Если бы ты имел хоть каплю гордости клана, который тебя вскормил, ты перерезал бы себе глотку в тот же миг, как их руки коснулись твоих одежд! – отрезала она, хотя в глубине ее зрачков мелькнула тень чего-то темного, почти женского содрогания перед той бездной ужаса, через которую прошел этот мальчишка. – Но ты выжил. Ты приволок это отродье под крышу моего дома. Ты знаешь, чей это щенок? Чью кровь ты носишь?

– Какая разница? – хрипло усмехнулся Вэй Усянь, и эта улыбка была страшнее любого проклятия. – Вэнь Чао, его стражники, его псы... Они все смешались в этой могиле. Ребенок внутри меня не принадлежит никому из них. Он принадлежит тьме.

– Он принадлежит ордену Вэнь! – рявкнул Цзян Чэн, не выдержав. Он подошел к Вэй Усяню, его лицо дергалось от ярости и душащих слез. – Вэй Усянь, ты идиот! Ты понимаешь, что произойдет, когда об этом узнает Цзинь Гуаньшань? Не Минцзюэ? Лань Ванцзи?! Ты думаешь, Лань Ванцзи станет смотреть на тебя со своей праведной жалостью, когда увидит твое брюхо?! Они разорвут тебя! Они объявят тебя предателем, подстилкой клана Вэнь!

Услышав имя Лань Чжаня, Вэй Усянь вздрогнул. Это был единственный удар, который попал точно в цель, пробив ледяную броню его темного безумия. Перед глазами на миг встали светлые, чистые янтарные глаза, безупречные белые одежды, запах сандала, от которого в прежние времена кружилась голова. Представить, что Лань Ванцзи увидит его таким — оскверненным, помеченным чужими клыками, с гнилым плодом насилия внутри — было невыносимо. Боль полоснула по сердцу острее любого меча.

– Лань Чжань ничего не узнает, – глухо сказал Вэй Усянь. – Никто не узнает. Кампания «Выстрел в солнце» скоро закончится. Я убью Вэнь Жоханя. А потом...

– А потом что?! – оборвала его мадам Юй. – Ты скроешь рождение ребенка? Ты думаешь, омега может родить в тайне, командуя армией мертвецов?! Роды выпьют из тебя последние соки. Если ты не убьешь этот плод сейчас, он сожрет тебя изнутри, потому что питается твоей проклятой темной ци!

– Я не могу его убить, – раздельно, глядя мадам Юй прямо в лицо, произнес Вэй Усянь. – Лекари сказали шицзе: мое тело держится только на темной энергии. Любое зелье для изгнания плода вызовет кровотечение, которое невозможно остановить без золотого ядра. Я сдохну за полчаса. Вы этого хотите, мадам Юй? Чтобы я сдох сейчас, когда армия Вэней стоит у границ Безночного Города?

Тишина упала на комнату тяжелым гранитным камнем.

Мадам Юй замерла. Ее губы сжались в тонкую белую полоску. Цзян Чэн застыл с открытым ртом, ошеломленный услышанным. Он впервые осознал, насколько тонкой была нить, на которой висела жизнь его шисюна.

– Ты... – прошептал Цзян Чэн, его голос дрогнул, ярость сменилась леденящим ужасом. – Ты умираешь?

– Нет, – соврал Вэй Усянь с легкой, небрежной усмешкой, натягивая привычную маску. – Я не собираюсь умирать, пока все псы из Цишань не отправятся в Диюй. Плод забирает много сил, но пока я жив — я полезен ордену. Вы ведь сами это знаете, мадам Юй.

Юй Цзыюань медленно выдохнула. Ее плечи, всегда идеально прямые, на мгновение опустились под тяжестью невыносимого выбора. Честь клана требовала избавиться от позора. Разум правительницы требовал сохранить самое сокрушительное оружие в этой войне. А сердце матери — глубоко спрятанное, запечатанное в лед — содрогалось от осознания того, какую чудовищную цену этот сирота платит за их общее спасение.

– До конца войны ты не покинешь эти покои без сопровождения, – холодно, чеканя каждое слово, произнесла мадам Юй. – На советы кланов ходить будешь только в случае крайней необходимости. Одежду сменишь на самые широкие церемониальные мантии. Если кто-то из других орденов посмеет подойти близко и вдохнуть твой запах — скажешь, что это последствия ран от проклятых артефактов Вэней.

Она повернулась к двери, шурша тяжелыми шелками.

– А когда этот бастард родится... – госпожа Юй замерла на пороге, не оборачиваясь, – мы решим, достоин ли он вообще увидеть свет.

Она вышла, оставив за собой запах озона и горечи.

Цзян Чэн остался стоять посреди комнаты. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони до крови. Он посмотрел на Вэй Усяня — на его тонкое, исхудавшее тело, на чужие метки на шее, на этот проклятый живот — и в его взгляде смешались ярость, отчаяние и горькая, давящая братская любовь.

– Почему ты ничего не сказал мне раньше? – сдавленно спросил он. – Почему ты всегда всё тащишь один?

– А что бы ты сделал, Цзян Чэн? – тихо ответил Вэй Усянь, опустив руки. – Пошел бы войной на мертвецов? Сжег бы весь мир? Нам нужно победить. Остальное не имеет значения.

Цзян Чэн дернулся, словно хотел подойти, схватить его за плечи, вытрясти из него всю эту темную скверну, но не смог. Он лишь тяжело задышал, резко развернулся и выбежал вон, хлопнув дверью.

В комнате снова воцарилась тишина.

Яньли подошла к Вэй Усяню, мягко взяла его за руку и потянула к столу.

– Суп остынет, А-Сянь, – мягко сказала она, вытирая рукавом дорожки слез со своих щек. – Тебе нужно поесть. Ради себя.

Вэй Усянь опустился на колени перед столиком. В животе снова шевельнулось — слабо, глухо. Темная ци внутри отозвалась на это движение, болезненно кольнув внизу живота. Он закрыл глаза, поднес ложку к губам, чувствуя вкус дома — свинина, лотос, сладковатый бульон.

Единственный вкус, который еще мог пробиться сквозь пепел, кровь и несмываемую горечь чужого следа на его коже.