Стекло в глазах

В полумраке замка пахло сыростью, сушеным волчьим лыком и дешевыми сигаретами, которые Ловетт курила тайком на винтовой лестнице. Великий Волшебник Маразмус терпеть не мог табачный чад, но в последние недели воздух вокруг некромантки пропитался совсем другой горечью — сладковатой, похожей на жженый сахар и тлеющие кости.

Маразмус стоял у тяжелого дубового стола, заваленного свитками и неоплаченными счетами от японской мафии. Его длинные, худые пальцы нервно перебирали пергамент. Он был сосредоточен, брови его сдвинулись к переносице, образуя глубокую складку. Колдун всегда относился к жизни со звериной серьезностью: каждое заклинание требовало точности, каждая сделка с потусторонними силами — выверенной пунктуальности.

– Ловетт, ты снова забыла запереть крипту, – произнес он, не оборачиваясь, но в голосе звенела строгая нотка. – Низшие духи разбрелись по коридорам. Один из них опрокинул мой лучший котел для плавления свинца.

Девушка лежала на ветхом бархатном диване, закинув ноги на резной подлокотник. Она даже не шелохнулась. Ловетт считала себя выше мирской суеты и тем более выше старческого ворчания Маразмуса. Ей было лень вставать, лень оправдываться, лень даже дышать полной грудью.

– Подумаешь, котел, – лениво протянула она, разглядывая свои облупившиеся черные ногти. – Купишь новый. Ты же великий маг, сотвори его из воздуха или призови из преисподней.

– Магия не терпит расточительства! – Маразмус резко повернулся, взмахнув полами синей мантии, и тут же неловко задел локтем стопку книг.

Тяжелые фолианты с глухим грохотом рухнули на каменный пол. Волшебник смутился, на мгновение потеряв свое величественное выражение лица, торопливо наклонился и стал собирать их, путаясь в собственных длинных рукавах. В этом был весь он: древний, могущественный чародей, способный вызывать легионы мертвецов, но спотыкающийся о собственный подол и слепо верящий каждому ее слову.

Ловетт едва заметно усмехнулась. Ее самодовольство всегда питалось его слабостями. Она знала, что Маразмус доверяет ей безоговорочно. Он приютил ее, делился секретами темных искусств и постелью, искренне полагая, что между ними царит союз двух равных адептов тьмы. Какая наивность. Ловетт презирала чужие слабости, хотя сама уже давно катилась в бездну.

Под широким рукавом ее черного платья прятались мелкие следы от уколов и расчесанная до крови кожа. Все началось банально: алхимический концентрат «лунной соли», призванный обострять связь с астралом, оказался идеальным бегством от удушающей скуки этого склепа. Сначала по крупице, чтобы заглушить головную боль. Затем — чтобы почувствовать хоть что-то, кроме бесконечной апатии. А теперь порошок стал ее единственным богом. Она искренне верила, что некромант, повелевающий гниением и распадом, не может стать рабом глупого смертного зелья. Эта глупая, детская самоуверенность ослепляла ее.

Маразмус закончил собирать книги, тяжело вздохнул и подошел к дивану. Его строгость мгновенно растаяла, уступив место неуклюжей, но искренней нежности. Он опустился на колени рядом с диваном и положил свои сухие, костлявые ладони ей на колени. Он был удивительно тактильным для тысячелетнего мага: ему всегда нужно было чувствовать ее присутствие, осязать тепло живой кожи среди холодных камней.

– Ты сегодня бледнее обычного, дитя мое, – тихо сказал он, поглаживая ткань ее юбки. – Ты мало ешь. Я велел гоблинам на кухне сварить бульон из черной курицы, но ты к нему не притронулась.

– Я занята великими ритуалами, Маразмус, – лицемерно парировала она, прикрывая глаза, чтобы он не заметил бешеного блеска сузившихся зрачков. – Телесное бренно. Ты сам меня этому учил.

– Бренно, но необходимо, – нахмурился он, и в его взгляде промелькнула искренняя тревога. – Без сосуда душа улетучится. Пойдем в спальню. Ты выглядишь усталой.

Ловетт не стала спорить. В теле поднималась тягучая, знакомая ломка, мысли путались, а в кармане платья жгла бедро заветная склянка. Но уйти прямо сейчас она не могла — Маразмус не отстанет, пока не получит свою долю близости.

Они поднялись в его покои. Комната утопала в тенях, пляшущих от редких свечей. Огромная кровать с балдахином скрипела под их весом.

Маразмус притянул ее к себе. В его объятиях всегда было немного тесно и неловко — он вечно путался в собственных длинных конечностях, задевал коленями простыни, но целовал настойчиво, жадно, словно пытался выпить ее до дна. Ловетт отвечала машинально. Ее тело подчинялось рефлексам, но сознание уплывало далеко за пределы этой комнаты.

Когда их дыхание смешалось, а ткань одежд упала на пол, Маразмус вдруг замер. Он навис над ней, опираясь на локти, и вгляделся в ее лицо.

– Ловетт? – позвал он хрипло.

Она смотрела прямо на него, но ее глаза были абсолютно пустыми. Стеклянный, недвижимый взор упирался куда-то сквозь его лоб, в темноту сводчатого потолка. Зрачки превратились в едва заметные черные точки, радужка казалась выцветшей, будто у вынутого из формалина трупа. На ее губах застыла странная, отсутствующая полуулыбка, совершенно чужая, неестественная.

– Что с тобой? – Маразмус коснулся пальцами ее щеки. Кожа была влажной и пугающе холодной. – Ты словно... не здесь. Ты видишь меня?

Ловетт моргнула, с видимым трудом собирая внимание в кулак. Раздражение кольнуло виски: старик был слишком внимателен, слишком навязчив.

– Конечно, я тебя вижу, глупый колдун, – через силу усмехнулась она, придав голосу привычные капризные нотки. – Я просто концентрируюсь на потоках эфира. Продолжай и не задавай дурацких вопросов.

Маразмус, простодушный в своей вере к тем, кого в