Даню пустили по кругу

В подвальном помещении клуба пахло застарелым табачным дымом, пролитым джином и горячей пылью от работающих на пределе басовых усилителей. Низкие вибрации проходили сквозь бетонный пол, поднимались по ногам и гулко отдавались где-то под ребрами.

Даня сидел на потертом кожаном диване, откинув голову на потрескавшуюся спинку. Под тусклым светом голой лампочки его светлая кожа казалась почти пепельной, а русые волосы, растрепанные и взмокшие у висков, прилипли ко лбу. Он смотрел в потолок темно-голубыми, остекленевшими глазами. Во взгляде не было страха. Там плескалась только глухая, ленивая злость и бесконечное, врожденное безразличие к собственной шкуре.

– Ну что, герой, докурился? – раздался сверху низкий хриплый голос.

Даня даже не шелохнулся. Только уголок его губы дернулся в кривой, насмешливой ухмылке.

– Да пошел ты, Костя, – бросил он тихо, хрипло, но так спокойно, словно они сидели во дворе на лавке, а не в закрытом вип-боксе, запертом изнутри на тяжелый засов. – Спичку дай лучше.

– Обойдешься, долбаеб, – усмехнулся стоящий у двери плотный парень с выбритыми висками. – Ты свой лимит на сегодня исчерпал, когда карты на стол вывалил. Тебе же русским языком говорили: не лезь. А ты полез.

– Захотел и полез, – огрызнулся Даня, наконец повернув голову.

Темно-голубые глаза мазнули по лицам собравшихся. Их было четверо. Все старше, крупнее, злее. Они знали Даню не первый месяц и прекрасно понимали: перед ними не жертва, а упрямый, безбашенный придурок, который сам загнал себя в угол просто ради того, чтобы проверить, треснет ли стена, если со всей дури вмазаться в нее лбом. Стена не треснула. Треснул Даня.

Точнее, должен был треснуть по их расчетам. Но он сидел, развалившись, в расстегнутой на груди темной рубашке, обнажавшей острые ключицы, и спокойно ждал, чем закончится этот цирк. Проиграл в сухую, денег не было, отступать не умел по определению. Уговор был простым, жестоким и грязным, как этот подвал: либо расплачиваешься до утра, либо тебя пускают по кругу все, кто остался за столом.

– Сам ведь подписался, Дань, – сказал Костя, шагнув ближе. Он оперся коленом о диван, нависая над парнем. От него пахло дорогим парфюмом и перегаром. – Чего теперь рожу воротишь?

– Я не ворочу, – спокойно отозвался Даня, глядя ему прямо в переносицу. – Делайте че хотите, только ебальники попроще сделайте. Тошно смотреть на вас, вершители судеб хуевы.

Костя зло усмехнулся, и в следующее мгновение его пальцы грубо впились в светлые волосы Дани, дернув его голову назад. Шея натянулась, обнажая кадык. Даня лишь тихо зашипел сквозь зубы, но ни одного движения назад не сделал – наоборот, вызывающе подался навстречу, словно дразня чужую силу.

– Язык у тебя без костей, – пробормотал Костя, рывком сдергивая с него рубашку. Ткань затрещала по швам. – Ничего. Сейчас исправим.

Светлая кожа Дани моментально покрылась мурашками от холодного подвального воздуха. Он был жилистым, худым, но крепким; на бледных ребрах уже темнели старые синяки – следы его вечных уличных драк. Парень шумно втянул воздух через нос, когда чьи-то тяжелые ладони схватили его за плечи, сбрасывая остатки одежды и грубо прижимая лопатками к холодной коже дивана.

– Держи его ровнее, – бросил парень от двери, подходя ближе и на ходу расстегивая ремень.

– Да не надо меня держать, – скривился Даня, сплюнув на пол. – Не дернусь. Сказал же – долг заберёте, и свободны.

– Какой же ты конченый, Даня, – тихо покачал головой третий, темноволосый с татуировкой на шее, подходя сбоку и укладывая ладонь ему на бедро. Хватка была железной, обжигающей сквозь остывшую кожу. – Сам под каток ложишься и еще указываешь.

– Попизди мне тут, – Даня оскалился, но голос сорвался, когда Костя резко дернул его за ноги, разводя колени в стороны.

Пространство сузилось до размера этого грязного дивана. Воздух стал густым, тяжелым, пропитанным похотью, адреналином и чужой грубой силой. Даня закрыл глаза лишь на долю секунды, чтобы справиться с инстинктивным приступом паники, но тут же распахнул их обратно. Он не собирался прятаться. Его темно-голубые глаза оставались холодными, почти прозрачными, стекленеющими от боли и нарастающего бешенства.

Первым был Костя. Без прелюдий, без намека на жалость – резкое, сухое проникновение вышибло из легких Дани весь воздух. Он судорожно выгнулся, пальцы со всей силы впились в обивку дивана, распарывая старый дерматин ногтями. Из горла вырвался придушенный, низкий стон, который Даня тут же попытался превратить в кашель, сжимая челюсти до хруста.

– Больно, сука? – наклонившись к самому его уху, прошептал Костя, резко двигая тазом вперед.

– Хуем... по лбу тебе больно, – прохрипел Даня, захлебываясь рваным дыханием. Боль разрывала изнутри, тупая, горячая, унизительная, но тело предательски реагировало на тяжелые, размеренные толчки. – Это все, на что способен? Слабовато, Костик.

В ответ последовала жесткая пощечина. Голову Дани мотнуло в сторону, на бледной щеке мгновенно налился багровый след.

– Заткнись, блять, – рявкнул Костя, ускоряя темп. Его пальцы оставляли темные отметины на бедрах парня, сминая податливую плоть.

Диван скрипел в такт тяжелым ударам. В комнате стоял глухой стук тел, перемежающийся хриплым дыханием остальных, наблюдавших за процессом. Даня смотрел куда-то в сторону стены, где сыпалась штукатурка. Его тело сотрясалось от каждого толчка, спина скользила по влажной от пота коже дивана. Он пытался абстрагироваться, превратить себя в кусок дерева, но нервные окончания пылали огнем. Внутри все пульсировало от грубой, неумолимой тяжести, и с каждым новым движением остатки его напускного спокойствия крошились в пыль.

Костя кончил быстро, с глухим рычанием вжавшись в Даню всем весом, прижимая его к дивану так, что захрустели ребра. Парень только глухо засипел, когда тот грубо выдернул себя и отступил назад, поправляя брюки.

Даня попытался свести ноги вместе, мышцы сводило судорогой, но ему не дали даже секунды на передышку.

– Моя очередь, – раздался голос того, что стоял у двери.

Крепкие руки перевернули Даню на живот, вжимая его лицом в пыльные подушки дивана. Нос забило запахом чужого пота и старой пыли. Чужие колени раздвинули его бедра еще шире, грубая ладонь легла на затылок, прижимая щекой к обивке.

– Не дергайся, мелкий.

– Пошел... нахуй, – выдохнул Даня в подушку, но его голос уже дрожал от физического истощения.

Второй вошел сразу, грубо и глубоко, заставив Даню вскрикнуть. Звук получился жалким, мокрым, глухим, размазанным по обивке дивана. Парень зажмурился, впиваясь зубами в собственную нижнюю губу до тех пор, пока во рту не появился металлический привкус крови. Боль накатывала волнами, смешиваясь с жаром, который растекался по пояснице и низу живота. Чужие руки не знали пощады: его держали мертво, сжимая таз так, что завтра там останутся черные синяки в форме пальцев.

Толчки следовали один за другим – тяжелые, методичные, выбивающие почву из-под ног. Даня чувствовал, как чужой вес наваливается на него сзади, ломая осанку, заставляя прогибаться, подставляться глубже. Он ненавидел свое тело за то, что оно продолжало существовать, ненавидел этих ублюдков, но больше всего ненавидел себя – за то, что ввязался, за то, что никогда не умел вовремя остановиться.

– Хорош, сука, – хрипел парень сверху, вбиваясь в него до самого основания. – Узкий какой, пиздец...

Даня только хватал ртом пыльный воздух, широко раскрыв глаза и уставившись в ножку стоявшего рядом кофейного столика. Перед глазами плыли темные круги. Казалось, эта комната стала всем миром, где существовали только чужая кожа, пот, резкие запахи и непрекращающаяся, разрывающая плоть монотонность насилия, обернутого в карточный долг.

Когда второй с протяжным выдохом излился и отстранился, Даня бессильно рухнул грудью на диван. Мышцы дрожали мелкой, неуправляемой дрожью, в паху горело живым пламенем, по внутренней стороне бедер стекало что-то липкое и теплое. Он попытался приподняться на локтях, сплюнуть набившуюся в рот пыль, но руки подкосились.

– Куда собрался? – послышался голос третьего, того самого с татуировкой. – Мы еще не закончили.

Тяжелая рука ухватила Даню за русые волосы и рывком вздернула на колени. Мир качнулся, перед глазами вспыхнули белые искры. Парень скривился от острой боли в шее, но нашел в себе силы поднять веки и посмотреть в лицо склонившемуся над ним мужчине.

– Ты... следующий? – прошептал Даня разбитыми губами, криво ухмыляясь сквозь выступившие на глазах слезы – чисто физиологическая реакция, которую он не мог подавить. – Давай, блять. Не тяни резину. У меня дел дохуя.

– Ну и долбаеб, – с искренним изумлением покачал головой татуированный, сжимая пальцы на его челюсти и заставляя запрокинуть голову. – Тебя ломают, а ты скалишься.

– Меня хуй сломаешь, – прохрипел Даня. – Вы сдохнете раньше.

Ответом был грубый толчок, снова бросивший его на спину. В этот раз все смешалось в сплошной кошмар из жара, трения и чужих рук. Они брали его по очереди, не давая опомниться, словно заведенный механизм. Один держал за руки, прижимая запястья к изголовью, другой входил глубоко и яростно, словно пытаясь выбить из него этот упрямый, ледяной взгляд. Даня захлебывался собственным дыханием, его светлые волосы насквозь промокли от пота, кожа горела от бесчисленных прикосновений, шлепков и чужих тяжелых тел.

В какой-то момент он перестал разделять, кто именно сейчас находится внутри него. Реальность рассыпалась на фрагменты: скрип пружин, тяжелый запах семени и сигарет, капли пота, падающие ему на ключицы с чужих подбородков, и тупая, пульсирующая агония во всем теле. Он лишь продолжал смотреть вверх, в одну точку на потолке, где трещина напоминала расколотую молнию.

– Смотри на меня, – требовал кто-то, перехватывая его горло твердой ладонью и слегка сдавливая трахею. – Смотри, сука.

Даня перевел помутневший, темно-голубой взгляд на нависшее лицо. Ни мольбы. Ни страха. Только ледяная, вымороженная пустота и глухое презрение. Он медленно оскалил окровавленные зубы:

– Хуй соси.

Хватка на горле сжалась сильнее, перекрывая кислород. Легкие обожгло огнем, темнота начала наползать по краям зрения, но Даня не отвел глаз. Он смотрел в упор, пока сознание не начало меркнуть, готовый скорее задохнуться здесь, на этом вонючем диване, чем показать хотя бы тень подчинения.

Только когда последний из них с протяжным рыком кончил, отпуская его горло, Даня смог судорожно, со свистом вдохнуть. Воздух ворвался в грудь, обжигая легкие, заставляя его закашляться – надсадно, до спазмов в животе.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только его прерывистым хрипом и шуршанием одежды. Парни одевались, застегивали ремни, закуривали. Запах свежего табачного дыма перебил кислый запах секса.

– Живой хоть? – спросил Костя, бросая зажигалку на столик.

Даня лежал на боку, подтянув одно колено к груди. Все его тело ныло, мышцы отказывались повиноваться, светлая кожа была покрыта багровыми пятнами, синяками и чужими засохшими следами. Он казался сломанной куклой, выброшенной на помойку, но стоило кому-то сделать шаг в его сторону, как пальцы парня судорожно сжались в кулак.

Он медленно, превозмогая адскую боль в пояснице и разорванном нутре, перевернулся и сел, опершись спиной о стену. Русые волосы упали на лоб, скрывая глаза. С разбитой губы на ключицу упала тяжелая капля крови.

– Сигарету... – с трудом ворочая пересохшим языком, проговорил Даня. Голос был сорван в хрип, но звучал пугающе ровно. – Сигарету дай, сука. Долг закрыт.

Костя несколько секунд молча смотрел на него, затем покачал головой с чем-то похожим на мрачное уважение. Он вытащил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, раскурил ее сам и протянул Дане.

Парень взял ее дрожащими, испачканными пальцами, поднес ко рту и жадно затянулся. Огонек вспыхнул ярко, осветив его бледное, разбитое лицо и темно-голубые глаза, в которых не изменилось абсолютно ничего. Он выпустил струю дыма сквозь зубы, глядя прямо на четверых здоровых мужиков, стоящих перед ним.

– Закрыт, – наконец медленно произнес Костя, открывая засов на двери. – Можешь валить. Если встанешь, конечно.

– Встану, – Даня снова затянулся, сплюнув пепел прямо себе под ноги. На его разбитых губах снова заиграла та же самая, бесящая всех кривая ухмылка. – Не дождетесь, пидоры. Еще в карты у вас отыграюсь.

Дверь хлопнула, оставив его в темноте и тишине остывающего подвала. Даня прислонил голову к холодной бетонной стене, закрыл глаза и продолжал курить, чувствуя, как пепел падает на его голую, покрытую ссадинами грудь. Он остался один. Разъебанный, растоптанный, пущенный по кругу, но по-прежнему абсолютно, неизлечимо спокойный. Настоящий долбаеб, которому было плевать даже на собственную смерть.