Волшебная трава

В те далекие времена, когда мир был чуть моложе, а солнце грело мягче, по бескрайним степям кочевал табун самых обыкновенных лошадей. Вожаком у них был старый гнедой жеребец с суровым нравом, который строго следил за порядком: жеребята должны были держаться матерей, кобылы — не отбиваться от общей тропы, а молодые стригунки — не затевать пустых драк. Степь вокруг была сухой, седой от пыли и полыни, и каждый пучок сочной зелени приходилось выискивать среди растрескавшейся глины.

Среди прочих жила в табуне молодая серая кобыла. Шерсть ее напоминала речную гальку, отполированную весенней водой, а грива струилась серебристым дымом. Не было у нее звонкого имени, как не было его и у других степных лошадей, но отличалась она от них нравом — беспечным, взбалмошным и на диво своевольным. Пока взрослые кобылицы чинно переступали копытами в поисках прошлогоднего пырея, серая кобыла взбрыкивала, гонялась за степными жаворонками или замирала на пригорке, вглядываясь в синеющие вдали холмы.

– Вернись в круг, глупая, – не раз фыркал на нее старый вожак, прижимая уши. – За холмами нет ничего, кроме сухих камней да голодных волков. Наш закон — держаться вместе.

– Но разве там не может расти другая трава? – звонко откликалась кобыла, перебирая тонкими ногами. – Здесь пыль скрипит на зубах, а ветер пахнет только горькой полынью!

Табун лишь недовольно вздыхал в ответ. Лошади привыкли к своей доле: терпеть жажду, брести за вожаком и довольствоваться малым. Однако серая кобыла смиряться не желала.

В один из знойных полдней, когда табун сбился в кучу у пересохшего ручья и задремал, опустив тяжелые головы, ветер вдруг переменился. Он прилетел не из сухой степи, а из-за тех самых запретных синих холмов. Ветер принес с собой удивительный аромат — сладкий, словно дикий мед, смешанный с запахом свежего дождя и цветущей земляники. Ноздри кобылы дрогнули. Она вскинула голову, потянула воздух и поняла, что больше не сможет оставаться на месте.

Ступая неслышно, чтобы не разбудить чуткого вожака, она скользнула мимо спящих сородичей. Сначала шагом, потом легкой рысью, а затем и вовсе пустилась вскачь. Копыта выбивали сухую дробь, горячий воздух бил в грудь, но кобыла лишь радостно ржала, чувствуя пьянящую свободу.

Она бежала долго, пока степь не уступила место каменистому ущелью. Преодолев крутой подъем, кобыла замерла на вершине хребта, и дыхание ее перехватило от изумления.

Внизу, сокрытая от всего света кольцом меловых скал, раскинулась чарующая долина. В ней не было пыли, не было увядания. Трава на этом лугу колыхалась живым изумрудным морем, а стебли ее искрились на солнце, точно были усыпаны мельчайшими каплями хрустальной росы. Воздух здесь дрожал от переливчатого гула невидимых стрекоз, а сладостный дух был столь густым, что кружил голову.

Кобыла не знала, что набрела на заколдованное поле, где испокон веков не ступала нога смертного зверя. Она не ведала, что каждая травинка здесь впитала в себя силу древней, дремлющей земли и первозданной магии. Все, о чем могла думать беспечная беглянка, — это голод и нестерпимое желание отведать невиданного угощения.

Спустившись по пологому склону, она коснулась губами первого стебелька. Хруст раздался звонкий, словно сломалась сахарная тростинка, и рот наполнился густым, прохладным соком. Вкус был неземным — слаще спелых яблок, питательнее отборного овса, упоительнее ключевой воды в полуденный зной.

– Какое чудо... – прошелестело в ее мыслях.

Забыв обо всем на свете — о табуне, об осторожности, о времени, — кобыла принялась жадно щипать траву. Она двигалась вперед, не поднимая головы. Стебель за стеблем, пучок за пучком исчезали в ее пасти. Ей казалось, что она никогда в жизни по-настоящему не ела. Магическая зелень таяла на языке, растекаясь по жилам странным, бурлящим теплом.

Сначала это тепло было приятным, оно убаюкивало и дарило восторг. Но вскоре внутри нее началось нечто необычное. Трава не просто насыщала — она словно продолжала жить и множиться внутри, наполняя желудок плотной, животворящей тяжестью. Кобыла продолжала жевать, ослепленная лакомством, и не заметила, как ее стройные бока начали плавно и неумолимо округляться.

Прошел час, а может быть, и три. Солнце стояло высоко, заливая волшебный луг золотом. Кобыла сделала шаг и вдруг почувствовала, что переставлять ноги стало странно трудно. Шкура на ребрах натянулась.

Она опустила глаза и едва не оступилась от изумления. Ее некогда подтянутое, девичье брюхо раздалось вширь и вниз, раздувшись до невероятных размеров. Оно было круглым, упругим и огромным, как у кобылы, которая вот-вот должна разрешиться двойней или тройней на исходе долгой зимы. Бока ее налились тяжестью, спина слегка прогнулась, а тонкая шкура на животе казалась туго натянутым шелком, сквозь который слабо пульсировало зеленовато-золотое сияние.

– Что это со мной? – испуганно выдохнула кобыла, попятившись.

Но даже сейчас, когда распирающее чувство в животе стало почти невыносимым, запах травы под копытами продолжал дурманить разум. Нижняя губа дрогнула, и она машинально сорвала еще один пучок, проглотив его почти без жевания.

В тот же миг внутри словно проснулся упругий вихрь. Живот толкнулся, заурчал и раздался еще сильнее. Кобыла протяжно застонала. Ощущение было таким, будто в ее чреве надувался гигантский, готовый лопнуть пузырь. Тяжесть потянула ее к земле, ноги подкосились. С огромным трудом переборов свой ненасытный, гибельный аппетит, она покачнулась и тяжело повалилась в траву на правый бок.

Падение отозвалось глухим гулом в раздувшемся теле. Лежать на боку было невыносимо: нижний бок сдавливало землей, а верхний выпирал гигантским холмом, продолжая на глазах увеличиваться. Трава, уже попавшая внутрь, не переставала бродить волшебством, требуя все больше и больше пространства.

– Ох... мне не вздохнуть... – хрипела кобыла, судорожно вытягивая шею.

Кожа на животе звенела от предельного натяжения. Казалось, тронь ее соломинкой — и раздастся хлопок. Инстинктивно пытаясь найти положение, в котором давление ослабнет хоть на волос, кобыла забила копытами и, тяжело кряхтя, перевалилась на спину.

Теперь ее ноги беспомощно замерли в воздухе, согнутые в коленях, а колоссальное брюхо оказалось обращено прямо к лазурному небу. Зрелище было поистине невиданным: живот серки вырос до размеров стога сена. Он мерцал, наливался ослепительным перламутровым светом, сквозь натянутую шкуру просвечивали золотые жилки магии, а дыхание кобылы сделалось частым, поверхностным и прерывистым.

Она чувствовала каждую пору своего тела. Чувствовала, как предел уже не просто близок — он наступил. Стенки живота растянулись так, что стали полупрозрачными. Еще секунда — и ее разорвет на части, уничтожит, сотрет из этого мира в наказание за глупость и жадность.

Сердце кобылы бешено колотилось где-то у самого горла. Ужас затопил сознание, но среди этого первобытного страха вдруг родилась щемящая, отчаянная мысль. Она не хотела погибать вот так, нелепо, на спине среди незнакомых цветов. Она зажмурила большие карие глаза, поджала уши и всем своим существом, каждой клеточкой своего трещащего по швам тела мысленно взмолилась:

«Пусть все закончится хорошо... Пожалуйста, пусть это будет не конец, пусть все для меня закончится добром!»

В тот же миг внутри нее раздался звук, похожий на звон лопнувшей хрустальной струны.

Брюхо кобылы раздулось до последней невидимой грани и с оглушительным, звучным хлопком лопнуло.

Но не было ни боли, ни крови, ни гибели.

Во все стороны с мелодичным перезвоном брызнул ослепительный фонтан. Воздух наполнился густым облаком волшебной пыльцы — искрящейся, серебряной, золотой и нежно-изумрудной. Пыльца эта кружилась в вихре, поднимаясь к самым облакам, пахла медом, весенней грозой и рождением новой жизни. Старая плотная оболочка просто растаяла в этом сиянии, обратившись чистым светом.

Оглушенная и преображенная, кобыла не упала замертво. Напротив, она почувствовала невероятную, опьяняющую легкость, какой не знала никогда прежде. Тяжесть исчезла, духота рассеялась, а тело ее словно соткалось заново из самой этой волшебной пыли и солнечных лучей.

Вихрь сияющих искр начал оседать, уплотняться, принимая очертания живого существа.

Спустя мгновение на лугу уже стояла лошадь — но какая!

Она больше не была запыленной степной серой кобылой. Ее стан стал точеным и грациозным, шерсть отливала перламутром и чистым лунным серебром, а шелковистая грива ниспадала до самых колен, переливаясь всеми цветами радуги. Глаза ее горели умом и древней мудростью, но главным чудом было не это.

За ее плечами, плавно расправляясь и шурша подобно тончайшему шелку, раскрылись два исполинских лебединых крыла. Перья на них были белоснежными у основания и нежно-лазурными на кончиках. Каждое перо трепетало, жадно ловя дуновения теплого ветра.

Кобыла сделала шаг, пораженная своим новым естеством. Никакой боли, никакой тяжести больше не было — лишь безграничная сила, звенящая в каждом мускуле, и легкий, подтянутый живот, в глубине которого теперь дремала чистая магия жизни. Она оглянулась на свои крылья, выгнула лебединую шею и издала ликующее, хрустальное ржание, от которого зазвенели меловые скалы вокруг долины.

– Я жива... – пропела она собственному отражению в небесах. – Я переродилась!

Она поняла, что произошло. Волшебная трава не хотела ее погубить — она искала сосуд, чтобы расцвести, и безрассудная смелость кобылы стала ключом к чуду. Великая плодовитость этой земли переплавила ее смертную плоть, подарив облик, достойный древних легенд.

Не раздумывая больше ни секунды, крылатая кобыла подобрала под себя сильные ноги, расправила могучие крылья и сделала взмах. Мощный толчок воздуха пригнул траву к земле, и серебряная владычица небес взмыла ввысь.

Второй взмах — и она поднялась выше скал. Третий — и перед ней открылся весь бескрайний мир: и синие холмы, и далекая серая степь, где копошился ничего не подозревающий табун, и неведомые дали, манившие заснеженными вершинами гор и лазурными гладями морей.

Ветер ласкал ее перья, солнце целовало серебряную шкуру. Радость била в ней бурным ключом. Теперь она была свободна от земных оков, от пыльных троп и сурового окрика вожака. Но вместе с этой пьянящей свободой в ее преображенном сердце затеплилось новое, глубокое и сладкое чувство.

Она вспомнила, каково это — быть наполненной великой силой до самых краев. Вспомнила то волшебное распирающее тепло, которое едва не разорвало ее, но подарило крылья. И теперь, паря под куполом лазурного неба, крылатая кобыла знала, чего будет искать в своих странствиях.

Она отправилась навстречу новым, неведомым приключениям, высматривая среди горных пиков и заоблачных долин того, кто был бы ей под стать. Ей нужен был не простой степной скакун, покорный пыли, а гордый, могучий и прекрасный крылатый спутник. Тот, чье сердце пылало бы тем же неземным огнем, кто разделил бы с ней высоту поднебесья.

Она мечтала найти желанного избранника, с которым можно будет в любви и страсти вновь пережить нечто подобное — ту сокрушительную, благодатную полноту, то священное бремя жизни, — чтобы однажды опуститься в тайное гнездо на вершине мира и принести прекрасное, крылатое потомство, положив начало новому волшебному племени.

Взмахнув широкими крыльями, серебряная кобыла растворилась в золотых лучах заходящего солнца, улетая туда, где рождаются сказки.