сделка

Запах горелого машинного масла и раскаленного металла въелся в стены подземной лаборатории так глубоко, что даже время не могло его вытравить. Месяц назад здесь гремели клапаны высокого давления, шипел пар и звенели шестеренки, подгоняемые маниакальной волей наследника промышленной империи Мидзоэ. Месяц назад здесь умерла последняя надежда Ёсукэ.

Тот взрыв не просто разнес на куски автоматона с шарнирными суставами и медным сердцем. Он разорвал иллюзию, которой Ёсукэ жил с того самого дня, как с фронта пришла похоронка. Сэйроку погиб в огне чужой войны, оставив после себя лишь горсть пепла и незаживающую рану в груди Ёсукэ. Попытка воссоздать его, отлить из стали, латуни и часовых пружин идеальное подобие ушедшего альфы, была безумием с самого начала. Но когда котел разорвало, похоронив под обломками искусственное лицо с застывшей улыбкой, Ёсукэ показалось, что он погиб вместе с ним.

Наступила тишина. Пустая, глухая, ледяная.

На людях Ёсукэ по-прежнему блистал: идеальный белоснежный костюм, выверенные до миллиметра жесты, манерный смех и надменный прищур фиолетовых глаз. Никто из высшего общества не смел усомниться в его непоколебимом величии. Его платиновые волосы, как и прежде, были аккуратно перехвачены сзади двумя заколками, а густая челка скрывала половину лица, защищая внутренний мрак от чужих любопытных взглядов. Но, оставаясь наедине с собой в огромном, холодном особняке, глава рода механических магнатов превращался в живой труп. Он часами сидел у окна, не чувствуя вкуса чая, не слыша докладов управляющих.

Пока в его поле зрения не появился Кихати Сакамото.

Ёсукэ знал о существовании младшего брата Сэйроку. Но в памяти он оставался сопливым мальчишкой, вечно прятавшимся за спиной старшего. И когда Кихати ворвался в его кабинет пару недель назад, требуя вернуть старые чертежи брата, Ёсукэ впервые за долгие месяцы ощутил, как воздух вокруг задрожал от напряжения.

Перед ним стоял омега. Но в нем не было ни капли покорности или мягкости, присущей этой природе. Взъерошенные каштановые волосы, перепачканная графитом щека, рабочая куртка поверх простой рубахи и взгляд — цепкий, колючий, янтарный, прожигающий насквозь.

Кихати говорил о токе, о законах физики, презирал мистику и семейное буддийское наследие с тем же упрямым максимализмом, с каким когда-то спорил с миром Сэйроку. Но дело было даже не в словах.

Это было в мелочах.

То, как Кихати раздраженно прикусывал нижнюю губу, когда не находил нужного аргумента. То, как он вытирал тыльной стороной ладони нос, оставляя след сажи. То, как вздрагивали его пальцы, привыкшие перебирать мелкие детали, и этот неуловимый поворот головы, когда он вслушивался в шум работающего за окном парового генератора.

В тот день в почерневшей душе Ёсукэ вспыхнула новая, неистовая искра.

Это был не Сэйроку. Но в этом теле текла та же кровь. В этих янтарных глазах горел тот же свет, который Ёсукэ так отчаянно оплакивал. И внезапно механические куклы показались ему жалкой, бессмысленной фальшивкой. Зачем собирать подобие из холодного железа, если можно обладать живым, пульсирующим продолжением того, кого он потерял?

Осознание ударило с силой парового молота. Кихати должен принадлежать ему. Без остатка. Навсегда. Чтобы больше никогда, ни при каких обстоятельствах, эта связь не оборвалась.

И Ёсукэ сплел паутину. Быстро, безжалостно и расчетливо.

Шаги в коридоре были тяжелыми, нервными. Дверь кабинета распахнулась без стука, глухо ударившись о стену. Ёсукэ даже не вздрогнул. Он медленно отставил фарфоровую чашку на блюдце, наслаждаясь тихим звоном дорогого костяного фарфора, и поднял взгляд.

На пороге стоял Кихати. Дыхание парня сбилось, кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а в медовых глазах бушевала ярость вперемешку с плохо скрываемым ужасом.

– Какого черта, Мидзоэ? – хрипло выплюнул юноша, шагнув вперед. – Что это за бумаги прислали сегодня утром в дом Инако?

Ёсукэ плавно поднялся из-за массивного стола из красного дерева. Его высокий, статный силуэт в безупречно сидящем жилете отбрасывал длинную тень в свете газовых рожков. Он скользнул взглядом по растрепанным каштановым волосам гостя, по тонкой шее, скрытой воротником, под которым бился частый пульс испуганного омеги.

– Здравствуй, Кихати, – бархатным, нарочито спокойным тоном произнес Ёсукэ, слегка склонив голову. – Ты, как всегда, пренебрегаешь элементарными правилами вежливости. Впрочем, тебе идет эта дерзость. Она придает твоему лицу... очаровательную выразительность.

– Хватит паясничать! – Кихати ударил ладонью по полированной столешнице. – Ты помолвлен с Инако. Этот союз должен был спасти мастерские ее отца от банкротства, ты сам подписал предварительный договор! А теперь ее семья на грани разорения, потому что твои юристы требуют немедленной выплаты неустойки за расторжение! Зачем ты это делаешь? Она ни в чем перед тобой не виновата!

Ёсукэ медленно обошел стол, сокращая дистанцию. Его фиолетовые глаза за густой белой челкой опасно сузились. В воздухе тонко, почти неощутимо заструился феромон — холодный, тяжелый запах озона, мокрого железа и сухого сандала, характерный для доминантного альфы, привыкшего подчинять.

Кихати инстинктивно отшатнулся на полшага, его плечи напряглись, но он упрямо вскинул подбородок, отказываясь подчиняться биологии.

– Бедная наивная Инако, – вздохнул Ёсукэ, прижимая ладонь к груди в наигранном сочувствии. – Милая девушка. Но совершенно пресная. Знаешь, Кихати, в деловом мире брачные союзы — это просто инвестиции. А мне внезапно разонравился этот проект. Семья ее отца задолжала моему концерну колоссальную сумму. Разумеется, если помолвка будет разорвана по их вине, им придется продать всё до последнего винтика, чтобы расплатиться. Они останутся на улице. Нищими. Опозоренными.

– Ты чудовище, – процедил Кихати сквозь зубы. Янтарные глаза блеснули слезами ярости. – Ты уничтожишь ее жизнь просто потому, что тебе стало скучно?

– Вовсе нет, – Ёсукэ остановился в шаге от него. Его взгляд заскользил по лицу юноши, жадно впитывая каждую черточку: форму носа, упрямый изгиб бровей, линию губ. Как же он был похож. Боги, как невыносимо, до боли в висках он напоминал Сэйроку. И в то же время был другим — живым, пахнущим грозой и медной стружкой. – Мне не скучно, Кихати. Напротив, я нашел кое-что куда более ценное. Кое-что, ради чего готов простить любые долги.

– О чем ты говоришь? – с подозрением спросил омега, нахмурившись.

– О тебе.

Слово повисло в тишине кабинета, тяжелое и гулкое, словно упавший свинцовый груз.

Кихати замер. На секунду на его лице отразилось искреннее непонимание, сменившееся волной шока.

– Что?..

– Условия просты, мой дорогой механик, – Ёсукэ сделал еще полшага, нависая над парнем, подавляя его своим ростом и аурой. – Я немедленно и без всяких штрафов аннулирую помолвку с Инако. Более того, мой концерн спишет все долги ее отца и предоставит им бессрочный контракт на поставку гидравлики. Твоя драгоценная подруга будет в полной безопасности. Ее семья процветет.

Кихати сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

– И... какова цена?

Ёсукэ протянул руку в тонкой белой перчатке и кончиками пальцев коснулся подбородка Кихати. Тот дернулся, пытаясь отстраниться, но альфа сжал пальцы — не жестоко, но непреклонно, заставляя смотреть прямо себе в глаза.

– Ты выйдешь за меня, Кихати.

Воздух словно выкачали из комнаты. Кихати ошеломленно уставился на Ёсукэ, не веря собственным ушам.

– Ты... ты спятил, – прошептал он, и голос его дрогнул. – Я парень. Я механик, а не салонная кукла! Я терпеть тебя не могу! К тому же... к тому же, ты был одержим моим братом! Думаешь, я не знаю, что ты пытался построить в своем подвале? Все в округе шептались о дыме и взрыве! Ты спятил от горя и теперь... теперь хочешь сделать куклу из меня?!

Лицо Ёсукэ на мгновение потеряло всякое светское выражение. Маска надменного щеголя раскололась, обнажив зияющую, пугающую бездну. Фиолетовые глаза потемнели, став почти черными. Давление феромонов усилилось настолько, что у Кихати закружилась голова, а по спине пробежал первобытный холодок.

– Не смей произносить его имя здесь, – тихо, с пугающей сталью в голосе произнес Ёсукэ. Он наклонился так близко, что Кихати почувствовал его холодное дыхание на своих губах. – Ты понятия не имеешь, через какой ад я прошел. Твой брат был единственным, кто понимал меня. И он бросил меня. Ушел умирать на бессмысленной войне за идеалы, которые не стоят и капли его крови. Я пытался вернуть его. Я создал шедевр, совершенный механизм... но железо мертво, Кихати. В нем нет искры.

Пальцы Ёсукэ скользнули с подбородка на шею парня, туда, где отчаянно билась пульсирующая жилка.

– А в тебе она есть. Ты сделан из той же плоти. В твоих жилах течет тот же бунт. Когда я смотрю на тебя, я снова могу дышать. Ты понимаешь это своей прагматичной головой, Сакамото?

– Я не Сэйроку! – выкрикнул Кихати, пытаясь сбросить чужую руку, но Ёсукэ перехватил его запястье свободной рукой, заломив за спину с поразительной, выверенной силой. – Слышишь меня?! Я никогда им не стану! Я ненавижу твои дурацкие паровые котлы, я ненавижу тебя и твои аристократические замашки! Отпусти меня!

– Я знаю, что ты не он, – прошептал Ёсукэ, и в его голосе прорезалась странная, почти болезненная нежность, от которой у Кихати внутри все похолодело. – Ты колючий, злой и упрямый. Ты бьешь током, а не греешь паром. Но ты здесь. Ты живой. И я больше не позволю смерти забрать у меня то, что должно принадлежать мне.

Ёсукэ притянул Кихати вплотную к себе. Тела соприкоснулись, и омега судорожно выдохнул, ощутив железную хватку альфы.

– У тебя есть выбор, Кихати, – мягко продолжил Ёсукэ, заправляя выбившуюся каштановую прядь за ухо парня. – Ты можешь гордо развернуться и уйти. Твоя совесть будет чиста. Но уже завтра судебные приставы опечатают дом Инако. Ее отца арестуют за долги, а саму ее отправят на фабрику или продадут в квартал удовольствий за бесценок, чтобы покрыть крошечную часть иска. Ты ведь так ценишь справедливость, верно? Ты же бросаешься спасать всех, кто слабее тебя?

– Ты мразь, – выдохнул Кихати. В уголках его янтарных глаз блеснули слезы бессилия. – Шантажист и психопат.

– Я наследник рода Мидзоэ, – холодно усмехнулся Ёсукэ, и его маска щеголя снова плавно скользнула на лицо. – Я беру то, что хочу. И я предлагаю тебе сделку. Ты отдаешь мне свою свободу, а я отдаю свободу твоей подруге. Ты переедешь сюда. Ты будешь жить в этом доме, спать в моей постели, носить мои шелка и делать вид, что ты счастлив. Ты никогда больше не вернешься в свои трущобы. Ты будешь рядом со мной. Всегда. До последнего вздоха.

– А если я попытаюсь сбежать? – сквозь зубы спросил Кихати.

– О, ты не сбежишь, – фиолетовые глаза Ёсукэ блеснули безумным торжеством. – Потому что благополучие Инако будет зависеть от каждого твоего послушного шага. Один побег — и ее семья снова на улице. Ты слишком благороден, Кихати. Твое глупое сердце не позволит тебе погубить невинных.

Хватка ослабла. Ёсукэ отпустил его, сделав шаг назад и демонстративно поправив манжеты. Он снова выглядел как безупречный фарфоровый господин, будто секунду назад не прижимал к себе подростка с яростью голодного зверя.

Кихати тяжело дышал, потирая ноющее запястье. Его била крупная дрожь. Вся его логика, все законы физики и расчеты разбились о стену чужого, абсолютного эгоизма. Перед ним стоял человек, обладающий безграничной властью и деньгами, ослепленный горем и готовый сожрать его заживо.

Он мог отказаться. Мог плюнуть в это надменное лицо и уйти. Но перед глазами встало лицо Инако — испуганное, заплаканное, ее дрожащие руки, протягивающие ему долговые расписки. Она всегда поддерживала его, когда погиб Сэйроку. Она делилась с ним последним рисом, когда он сутками не вылезал из своей мастерской.

Оставить ее на растерзание этому чудовищу?

Никогда.

– Брачный контракт, – глухо сказал Кихати, глядя в паркет. – Ты подпишешь отказ от претензий к ее семье в присутствии нотариуса до того, как мы свяжем себя узами.

На губах Ёсукэ расцвела победная, ослепительная улыбка. Настоящая, не светская — хищная и ликующая.

– Разумеется, душа моя. Всё будет оформлено по высшему разряду. Официальное признание, смена статуса... Мои предки в гробах перевернутся, узнав, что я беру в супруги простолюдина, да еще и мальчишку с гаечным ключом вместо приданого. Но мне плевать на них. Главное — ты будешь здесь.

Ёсукэ подошел к столу, взял золотое перо и подвинул к себе чистый лист с гербовой печатью.

– Завтра прибудут портные. Они снимут мерки для свадебного кимоно. Твои старые вещи сожгут. Твою мастерскую заколотят. Отныне твоей единственной работой будет сидеть здесь, рядом со мной, и напоминать мне, что этот мир еще не до конца сгнил.

Кихати поднял голову. В его янтарных глазах не было покорности. Там плескалась ненависть — чистая, яркая, как электрический разряд в миллион вольт.

– Ты запираешь меня в клетке, Мидзоэ, – процедил он, сжимая кулаки. – Но однажды ты забудешь надеть перчатки. И тогда этот ток убьет тебя.

Ёсукэ замер, а затем тихо, искренне рассмеялся — звуком, от которого у Кихати поползли мурашки по коже.

– Пусть убивает, – прошептал беловолосый альфа, глядя на своего пленника с неприкрытым обожанием. – Только не оставляй меня в темноте.