Договорный брак

Восемнадцать лет в семье Кавалли не праздновали с воздушными шарами и наивными песнями. Здесь взросление пахло дорогим выдержанным виски, дымом кубинских сигар и едва уловимым, въевшимся в полированный паркет ароматом оружейной смазки.

В этот вечер бальный зал нашего загородного поместья сиял хрусталем и позолотой. Сотни людей в черных смокингах и вечерних платьях улыбались мне фальшивыми, выверенными улыбками. Для внешнего мира мой отец был влиятельным филантропом и строительным магнатом. Для тех, кто собрался здесь, он был доном, чье слово карало смертью быстрее, чем свинец.

Я стояла у подножия широкой мраморной лестницы в платье цвета слоновой кости. Тонкий шелк струился до самого пола, открывая плечи, но мне казалось, что на мне надет тяжелый свинцовый саван. На моей шее сверкало колье с бриллиантами — подарок отца. Роскошный ошейник, подчеркивающий, кому принадлежит эта вещь.

Отец поднял бокал, и гул сотен голосов мгновенно стих. Жестокая тишина, основанная на абсолютном страхе и безоговорочном подчинении.

– Сегодня моей единственной дочери исполнилось восемнадцать, – звучный голос отца раскатился под высокими сводами зала. – Время летит безжалостно. И в этот особенный день я хочу объявить о союзе, который укрепит наш синдикат и положит начало новой эре.

Мое сердце глухо ударилось о ребра, пропуская удар. Я перевела растерянный взгляд на мать — та стояла с безупречной осанкой, ее алые губы были сжаты в тонкую, натянутую линию. Ни тени сочувствия. Только долг.

– Наш род должен продолжаться, – продолжал отец, обводя взглядом собравшихся капо. – И лучшим продолжением этой истории станет брак. Через месяц моя дочь свяжет свою жизнь с Домиником Моретти.

Зал взорвался аплодисментами. Мужчины поднимали бокалы, приветствуя будущее слияние двух самых жестоких мафиозных кланов побережья. Доминик Моретти — тридцатилетний садист с репутацией цепного пса, чей взгляд при наших редких встречах раздевал меня до костей, — стоял в первом ряду и самодовольно ухмылялся, салютуя мне бокалом с шампанским.

Воздух в легких мгновенно превратился в битое стекло. Я была для них лишь дипломатическим ходом. Инкубатором с громкой фамилией, скрепляющим мирный договор между двумя преступными империями.

Я отступила на полшага назад, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В глазах зарябило от вспышек хрусталя и жадных взглядов. Мне нужно было бежать. Скрыться. Сделать хоть один вдох, не отравленный чужими амбициями.

И в этот момент хаоса мой взгляд наткнулся на него.

Маркус стоял в тени высокой арочной колонны, чуть поодаль от гостей. Ему было двадцать четыре, но в криминальном мире этот возраст приравнивался к вечности, если ты умудрялся дожить до него, оставаясь лучшим. Правая рука моего отца, безжалостный сикарий, человек, чье имя заставляло умолкать должников еще до того, как он доставал пистолет.

Черный классический костюм сидел на его широких плечах безупречно, скрывая под плотной тканью шрамы и кобуру. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая резкие, словно высеченные из гранита черты лица. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда зал аплодировал моей помолвке.

Но его глаза…

Ледяные, темно-серые, цвета грозового неба над осенним морем. Он смотрел прямо на меня. Этот взгляд преследовал меня последние два года — тяжелый, неотступный, прожигающий насквозь. Я всегда думала, что это лишь профессиональная бдительность цепного пса, приставленного охранять дочь босса. Я боялась этой холодности. Боялась его немногословности, его вечной дистанции, его умения появляться из ниоткуда и растворяться в темноте.

Но сейчас в глубине этих серых глаз бушевала черная буря. Челюсти Маркуса были стиснуты так сильно, что на щеках вздулись желваки, а пальцы левой руки, опущенной вдоль бедра, медленно сжимались в кулак, натягивая ткань безупречных брюк.

Я не выдержала этого давления. Резко развернувшись, я выскользнула через тяжелые стеклянные двери на восточную террасу, ведущую в темный, затихший зимний сад.

Ночной воздух обжег обнаженные плечи спасительным холодом. Я прижалась ладонями к мраморным перилам, судорожно втягивая носом сырость остывающей земли и аромат белых роз. Горло перехватило спазмом, но плакать было нельзя. Дочери мафии не плачут. Нас учили терпеть боль так же, как учили отличать калибры пистолетов.

– Ты простудишься.

Низкий, бархатистый, но абсолютно безэмоциональный голос заставил меня вздрогнуть.

Маркус неслышно ступал по каменным плитам террасы. Он остановился в двух шагах за моей спиной. От него пахло морозной свежестью, горьким табаком и его собственным, безошибочно узнаваемым запахом уверенной силы.

– Какая разница? – выдохнула я, не оборачиваясь. Мой голос дрожал, и я ненавидела себя за эту слабость. – Какая разница, если моя жизнь закончилась пять минут назад?

– Не говори глупостей, – холодно отрезал он. – Это не конец жизни. Это политика. Твой отец делает то, что необходимо для клана.

Я резко повернулась к нему. Маркус стоял, засунув одну руку в карман брюк, глядя на меня сверху вниз с высоты своего роста. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску. Ни капли сочувствия. Ни единого намека на тепло.

– Политика? – с горечью переспросила я, делая шаг к нему. – Он продал меня, Маркус! Отдал как трофейную собаку человеку, который убивает людей ради забавы! И ты… ты говоришь мне про политику?

– Доминик Моретти станет твоим мужем, – отчеканил он каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку моего гроба. – Тебе стоит привыкнуть к этой мысли и научиться держать лицо перед семьей. Твоя истерика здесь ничего не изменит.

Его холодность хлестнула меня больнее, чем новость о свадьбе. Я знала Маркуса с шестнадцати лет. Он был тем, кто вытащил меня из горящей машины после покушения вражеской группировки. Он был тем, кто молча сидел у дверей моей спальни, пока меня лихорадило от страха. Он никогда не говорил со мной по душам, никогда не улыбался, но я всегда глупо, по-детски надеялась, что под этой ледяной броней есть человек, которому я небезразлична.

– Ты знал, – прошептала я, глядя в его бесстрастные глаза. – Ты знал об этом еще до приема.

Маркус не ответил, лишь слегка прищурился, подтверждая мою догадку.

– Почему ты молчишь? – сорвалась я на шепот, приблизившись еще на шаг. Теперь нас разделяли жалкие сантиметры. Я чувствовала исходящее от него тепло, видела, как тяжело вздымается его грудь под черным шелковым жилетом. – Скажи мне хоть что-то! Скажи, что тебе не все равно, что они ломают мою жизнь!

– Я солдат твоего отца, – голос Маркуса стал еще глуше, словно он заставлял себя говорить через силу. – Моя обязанность — защищать тебя от пуль, а не от решений дона. Ты должна вернуться в зал. Моретти уже ищет свою невесту.

Слово «невеста» прозвучало из его уст так странно, будто он сплюнул яд, но выражение его лица оставалось пугающе спокойным.

– Я не пойду туда, – упрямо вскинула я подбородок, чувствуя, как по щеке все же скатилась одна предательская слезинка. – Я ненавижу его. Я лучше спрыгну с этой террасы, чем позволю ему коснуться меня.

В ту же секунду железная хватка сомкнулась на моем запястье.

Движение Маркуса было молниеносным, почти звериным. Он дернул меня на себя, сокращая оставшееся расстояние до нуля. Моя грудь прижалась к его груди, шелк платья зашуршал о грубую ткань его пиджака.

– Никогда больше не смей произносить таких слов, – прошипел он мне в самые губы.

Его маска дала трещину. Всего на секунду, но в этой трещине полыхнуло такое безумное, темное пламя, что у меня перехватило дыхание. Его зрачки расширились, почти полностью затопив серую радужку. Хватка на моем запястье была болезненной, собственнической, отчаянной.

– Ты… – выдохнула я, глядя в его горящие яростью глаза. – Маркус?..

Он смотрел на меня так, словно хотел уничтожить весь мир за моей спиной. Его дыхание обожгло мою кожу. В этот миг в моей памяти вихрем пронеслись сотни мелких деталей, на которые я раньше не обращала внимания: как он всегда вставал между мной и чужими мужчинами, как его взгляд неотрывно следил за мной через весь зал, как он сжимал рукоять пистолета каждый раз, когда кто-то смел подойти ко мне слишком близко.

Он не был равнодушен. Боже правый, он не был равнодушен ни единой секунды.

– Ты ничего не понимаешь, маленькая синьорина, – хрипло произнес он, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, живая боль. – Ты абсолютно ничего не знаешь об этом мире.

– Так объясни мне, – взмолилась я, забыв о боли в сжатой руке, глядя на его четко очерченные губы. – Объясни, Маркус. Пожалуйста.

Его пальцы на моем запястье медленно разжались, но вместо того, чтобы отпустить, он плавно скользнул ладонью выше, к моему предплечью. Его прикосновение жгло сквозь холод ночи. В его глазах велась титаническая борьба: долг, вбитый годами дисциплины, против чего-то первобытного, темного и голодного.

– Ариана? Дорогая, ты здесь?

Голос Доминика Моретти разрезал ночную тишину, как ржавый нож. Звук его шагов по гравию сада заставил Маркуса мгновенно отступить назад.

Стена льда опустилась обратно за долю секунды. Маркус снова стал тенью. Безликим телохранителем. Орудием в руках моего отца.

– Возвращайся в зал, – сухо бросил он, уже не глядя на меня. – Не заставляй жениха ждать.

– Маркус… – попыталась позвать я, но Доминик уже поднялся по ступенькам террасы, стряхивая пепел с сигары.

– Вот ты где, птичка, – протянул Моретти, окинув меня масляным, оценивающим взглядом с головы до ног. – Сбежала от собственного триумфа? Нехорошо. Гости хотят поздравить будущую хозяйку клана Моретти.

Он подошел ближе, протягивая руку, чтобы коснуться моего обнаженного плеча. Каждая клеточка моего тела закричала от отвращения, я инстинктивно отшатнулась.

Маркус сделал всего один шаг вперед. Он не достал оружие, не встал в боевую стойку, но само пространство вокруг него сгустилось до опасного электрического напряжения. Он оказался ровно между мной и рукой Моретти.

– Синьор Моретти, – голос Маркуса звучал ровно, вежливо, но от этой вежливости веяло могильным холодом. – Дон Кавалли просил проводить синьорину в ее покои. Она устала от долгого вечера. Поздравления продолжатся завтра.

Доминик замер. Его рука повисла в воздухе. Взгляд Моретти метнулся от меня к Маркусу, на его лице промелькнуло раздражение пополам с настороженностью. Даже такой самодовольный ублюдок, как Доминик, знал, кто такой Маркус и сколько трупов закопано под его присмотром.

– Ты забываешься, цепной пес, – скривил губы Доминик, пытаясь сохранить лицо. – Скоро она станет моей женой. И я сам буду решать, когда ей уставать.

– «Скоро» — это не «сейчас», – тихо ответил Маркус.

Он не повысил голоса, но в его тоне прозвучала прямая, недвусмысленная угроза расправы прямо здесь, на этой террасе, невзирая на статус гостя и мирный договор.

Доминик сжал челюсти, глубоко затянулся сигарой и выпустил дым в сторону Маркуса.

– Что ж. Наслаждайся последними неделями свободы, Ариана. Мы еще наверстаем упущенное.

Развернувшись на каблуках, Моретти скрылся в сиянии банкетного зала.

Мы снова остались одни. Тишина навалилась с новой силой, тяжелая и звенящая.

– Зачем ты это сделал? – прошептала я, чувствуя, как дрожат колени. – Отец убьет тебя, если узнает, что ты перечишь Доминику.

Маркус медленно повернулся ко мне. В лунном свете его глаза казались абсолютно черными. Он подошел вплотную, так близко, что кончики его пальцев коснулись края моего шелкового платья у самого плеча. Он не прикоснулся к голой коже, словно боялся обжечься или запачкать меня своей кровью.

– Никто не тронет тебя против твоей воли, – глухо произнес он. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он вырывал его из собственного сердца. – Пока я дышу, Ариана. Ни он. Ни кто-либо другой.

– Маркус… ты…

– Иди в свою комнату, – перебил он меня, и его голос снова стал жестким, непроницаемым панцирем. – И запри дверь.

Он отступил в тень колонн, снова превращаясь в бесстрастного солдата, в человека без чувств и привязанностей. Но теперь я знала. Теперь я видела тот ад, что бушевал под его безупречным черным смокингом.

И этот ад принадлежал мне.