(не) ошибка

Воздух в Юньмэне всегда был пропитан влагой и ароматом цветущих лотосов, но для Вэй Усяня этот запах теперь казался удушающим. Он сидел на широком подоконнике в своих покоях, подтянув одну ногу к груди — настолько, насколько позволял округлившийся живот, — и смотрел на озерную гладь. Свободные темные одежды, которые он теперь носил постоянно, едва скрывали его изменившееся тело.

Прошло семь месяцев с тех пор, как он вернулся из бездны Луаньцзан. Семь месяцев с того дня, как он, пошатываясь, вошел в ворота Пристани Лотоса, окруженный ледяным вихрем темной энергии и невыносимым, едким запахом чужих альф, который, казалось, въелся в саму его кожу.

Дверь скрипнула. Вэй Усянь не обернулся — он знал эту легкую, осторожную поступь.

– А-Сянь, я принесла суп, – тихо произнесла Цзян Яньли.

Она поставила поднос на стол и подошла к нему. Ее взгляд, полный бесконечной печали и нежности, скользнул по его бледному лицу. Вэй Усянь попытался улыбнуться — той самой привычной, дерзкой улыбкой, которая раньше заставляла сердца девчонок биться чаще, но сейчас она вышла кривой и болезненной.

– Шицзе, ты снова балуешь меня, – отозвался он. Голос его стал ниже, в нем поселилась хрипотца, которую не удавалось изгнать ни вином, ни смехом.

– Тебе нужно есть за двоих, – она присела рядом на край скамьи. – Врач говорит, что ребенок забирает слишком много сил, особенно учитывая... твой путь.

Вэй Усянь непроизвольно коснулся живота. Внутри что-то глухо толкнулось. Это не приносило радости — только ледяной ужас и воспоминания о хохоте людей в желтых одеждах, о холоде камней и о том, как его ломали, стараясь уничтожить не только тело, но и душу. Те метки на его шее, наслоенные одна на другую, давно зажили и превратились в уродливые шрамы, но он всё еще чувствовал их фантомную тяжесть.

– Ребенок темного заклинателя, – усмехнулся он, и в его глазах на мгновение вспыхнул алый огонек. – Кем он станет, шицзе? Маленьким мертвецом?

– А-Сянь! – Яньли строго нахмурилась и накрыла его ладонь своей. – Не смей так говорить. Это дитя — часть тебя. Что бы ни случилось в прошлом, здесь, в Юньмэне, ты в безопасности.

– В безопасности? – раздался резкий, как удар хлыста, голос от двери.

В комнату стремительно вошла мадам Юй. Ее фиолетовые одежды шуршали, а Цзыдянь на пальце поблескивал опасными искрами. За ней, мрачнее тучи, следовал Цзян Чэн.

– Моя дочь тратит время на заботу о позоре нашего клана, в то время как весь мир обсуждает «Старейшину Илина», который прячется в девичьих покоях! – Юй Цзыюань остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди.

– Мама, пожалуйста, – прошептала Яньли, поднимаясь.

– Что «пожалуйста»? – госпожа Юй смерила Вэй Усяня презрительным взглядом, остановившись на его животе. – Мы скрывали, что он омега, годами. Мы позволили ему тренироваться с мечом, мы дали ему имя. И как он отплатил? Вернулся брюхатым от вэньских псов, притащив за собой тьму, от которой вянут цветы в нашем саду! Ты понимаешь, Вэй Ин, что если об этом узнает хоть одна живая душа за пределами этих стен, клан Цзян будет уничтожен?

Вэй Усянь медленно спустил ногу с подоконника. Он не опустил взгляд. Темная энергия внутри него отозвалась на гнев мадам Юй, закрутившись черным туманом у кончиков пальцев.

– Я знаю это, госпожа Юй, – спокойно ответил он. – Именно поэтому я не выхожу. Именно поэтому я умру, прежде чем позволю кому-то узнать правду.

– Умрешь? – Цзян Чэн, до этого хранивший молчание, шагнул вперед. Его лицо исказилось от ярости и боли. – Ты уже «умер» один раз, когда исчез! Ты бросил меня, бросил орден, а вернулся... вот таким? С этой флейтой и этим... ублюдком внутри? Ты хоть знаешь, чье это семя?

Вэй Усянь вздрогнул. Перед глазами на мгновение пронеслись лица — Вэнь Чао, его приспешники, их грязные руки, их торжествующие крики. Его затошнило.

– Цзян Чэн, замолчи! – Яньли вскрикнула, закрывая собой брата.

– А что я сказал не так? – выкрикнул Цзян Чэн, и в его голосе послышались слезы. – Он должен был быть моим правой рукой! А теперь он сидит здесь, оскверненный, сломанный, и я даже не могу отомстить за него, потому что он скрывает имена тех, кто это сделал!

– Их нет в живых, Цзян Чэн, – тихо сказал Вэй Усянь, глядя в окно. – Все те, кто был там... Чэньцин позаботилась о них. Их души не найдут покоя. Тебе не за кого мстить.

В комнате воцарилась тяжелая тишина. Мадам Юй поджала губы. Она ненавидела Вэй Усяня за его происхождение, за его легкомыслие, за ту любовь, которую проявлял к нему ее муж. Но даже она, глядя на его осунувшееся лицо и лихорадочный блеск глаз, видела не просто «сына слуги», а искалеченного ребенка, которого их клан не сумел защитить.

– Фэнмян слишком мягок, – наконец произнесла она, чуть тише. – Он приказал усилить патрули вокруг твоих покоев. Говорит, что тебе нужен покой. Но я предупреждаю тебя, Вэй Ин: как только это... существо родится, мы решим, что с ним делать. Омега-заклинатель — это аномалия. Омега-темный заклинатель — это проклятие.

Она развернулась и вышла, чеканя шаг. Цзян Чэн еще минуту стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а затем, не проронив ни слова, вылетел вслед за матерью.

Яньли снова села рядом с Вэй Усянем и осторожно обняла его за плечи. Он уткнулся лбом в ее плечо, чувствуя знакомый запах супа из корня лотоса и ребер — запах дома, который он почти потерял.

– А-Сянь, не слушай их. Они просто напуганы.

– Я тоже напуган, шицзе, – признался он шепотом. – Я не чувствую в себе золотого ядра. Только холод. Если этот ребенок родится таким же... если он будет чувствовать только холод...

– Мы согреем его, – пообещала она, поглаживая его по спутанным черным волосам.

Вечером того же дня к нему пришел Цзян Фэнмян. Глава клана выглядел постаревшим. Война с Вэнями и трагедия в собственной семье легли на его плечи тяжким грузом. Он принес с собой старые свитки по медицине и сел напротив Вэй Усяня.

– Вэй Ин, – мягко начал он. – Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Бывало и хуже, дядя Цзян, – Вэй Усянь попытался отшутиться, но под серьезным взглядом мужчины поник. – Простите меня. За всё это.

– Ты не должен просить прощения за то, что с тобой сотворили враги, – Фэнмян протянул руку и коснулся его запястья, проверяя пульс. Его лицо на мгновение омрачилось. – Твоя энергия... она очень нестабильна. Темный путь подтачивает твои силы, а дитя требует светлой энергии ци, которой у тебя почти не осталось.

– Я справлюсь, – упрямо бросил Вэй Усянь.

– Ты всегда был упрямым, совсем как твоя мать, – вздохнул глава клана. – Но послушай меня. Скоро в Пристань Лотоса прибудут делегации из других орденов для обсуждения дальнейших действий в войне. Среди них будет и клан Лань.

Вэй Усянь замер. Имя «Лань Ванцзи» всплыло в его сознании, принося с собой острую, почти физическую боль. Лань Чжань. Благородный, чистый, непорочный Ханьгуань-цзюнь. Что бы он сказал, увидев его сейчас? Презрение? Жалость?

– Лань Ванцзи спрашивал о тебе, – продолжал Фэнмян, не замечая состояния юноши. – Он настойчив. Я не смогу вечно скрывать твое присутствие здесь под предлогом «тяжелого ранения».

– Не пускайте его сюда, – быстро сказал Вэй Усянь, и его голос дрогнул. – Пожалуйста. Пусть он думает, что я сошел с ума, что я практикую запретное искусство, что я стал монстром... кем угодно. Но он не должен видеть меня таким.

– Вэй Ин...

– Пожалуйста, дядя Цзян!

Цзян Фэнмян тяжело вздохнул и кивнул.

– Хорошо. Я сделаю всё возможное. Но помни: ты — часть семьи Цзян. Что бы ни случилось, мы не оставим тебя.

Когда он ушел, Вэй Усянь остался в темноте. Он не зажигал свечей. Тьма была его единственным союзником, она не судила и не задавала вопросов. Он приложил руку к животу и почувствовал, как внутри снова шевельнулось что-то живое.

– Ты не виноват, – прошептал он в пустоту комнаты, обращаясь к тому, кто еще не родился. – Но в этом мире для нас обоих нет места.

Он взял со стола Чэньцин. Черное дерево было холодным. Вэй Усянь поднес флейту к губам и заиграл. Это не была мелодия для поднятия мертвецов. Это была тихая, надрывная колыбельная, полная тоски по несбывшемуся лету, по чистому небу над Облачными Глубинами и по человеку, чей свет теперь казался ему недосягаемым, как луна в отражении озерной воды.

За дверью, прислонившись лбом к косяку, стоял Цзян Чэн. Он слышал музыку и чувствовал, как в груди закипает бессильная ярость. Он ненавидел Вэней за то, что они сделали. Он ненавидел Вэй Усяня за то, что тот стал омегой, за то, что забеременел, за то, что стал слабым и одновременно пугающе сильным в своей тьме. Но больше всего он ненавидел себя за то, что не мог просто вырвать эту боль из сердца своего названого брата.

В ту ночь над Пристанью Лотоса шел дождь, смывая пыль с листьев лотоса, но не в силах смыть позор и горечь, поселившиеся в самом сердце Юньмэна. Вэй Усянь заснул прямо на подоконнике, и во сне ему виделись не пытки и не кровь, а бескрайнее поле белых пионов, которые медленно чернели и осыпались пеплом под его ногами.